Серафиме с самого начала не нравилась эта затея. Вот так рисковать ради какого-то зверолюда — что за глупость, Артём? Зачем?

Но хуже всего, что она прекрасно понимала: Артём делает это не столько ради выгоды, хоть и выгода была немаленькая, сколько ради того, чтобы просто помочь Жилину, попавшему в такую передрягу. Он ведь не по своей воле стал зверолюдом. Не по своей воле сливал сведения. И всё, чего хотел теперь, — это просто жить.

Так что в глубине души Серафима понимала решение Артёма, и от этого злилась только сильнее. Потому что сама она никогда бы не решилась на подобное, а значит, чувствовала себя недостойной находиться рядом с таким человеком.

Об этом она и думала, пока неспешно шла по ночным улицам города. Задание от Артёма она получила первой, а потому и вышла сразу, едва дослушала, что именно ей нужно сделать, и теперь у неё было полно времени, чтобы добраться до места и как следует обо всём подумать.

Сейчас Серафима просто изображала обычную горожанку, из тех, что бредут куда-то по своим делам посреди ночи, ни на кого не глядя и никуда не торопясь. И только руки её слегка выдавали, потому что подрагивали от общего напряжения, от всего того, что сейчас творилось вокруг и во что она по уши влезла.

Да уж. Скажи ей кто-нибудь полгода назад, что совсем скоро она будет утирать нос самому Серому Приказу, она бы ни за что не поверила в подобную глупость, да ещё и подняла бы говорившего на смех. И на то у неё нашлась бы целая куча причин. Во-первых, она и в принципе не лезла ни в какие разборки, а старалась держаться от людей подальше. А во-вторых — ну где она, а где Серый Приказ? Да и что им, такой серьёзной имперской организации, вообще делать в этом «прифронтовом городишке»? Они же больше по заговорам, да борьбе с вражеской разведкой.

Так что нет, ещё совсем недавно даже сама мысль о подобном показалась бы ей полной чушью, не стоящей и пары секунд раздумий. А потом в её жизни появился Артём, и всё разом перевернулось с ног на голову.

Из кабака на углу послышался пьяный хохот, и Серафиму невольно передёрнуло. До чего же она ненавидела этот город со всей его грязью, перегаром и вечно недовольными рожами, которые шарахались в сторону, стоило им только наткнуться на её фиолетовые глаза и непривычно длинные, заострённые уши.

Она прекрасно помнила, как в первый же год из-за этих ушей ей не давали прохода: эльфийка, эльфийка, неслось ей вслед на каждом шагу, пока совсем ещё юной и зелёной первокурснице не пришлось силой, через лёд и боль, вколачивать в особо языкастых мысль, что они в корне не правы.

А потом, спустя целых три года, в городе объявился человек, который снова повадился то и дело поминать ей эти самые уши. Вот только делал он это так, что у Серафимы каждый раз теплело в груди. Что-то лёгкое и хорошее поднималось внутри от его слов, отчего хотелось улыбнуться и спрятать глаза. Рядом с ним она впервые за всю свою жизнь почувствовала себя красивой. По-настоящему красивой девушкой, которой эти самые ушки очень даже подходят.

Но дело было даже не в ушах и не в комплиментах. Артём вообще смотрел на неё иначе, чем весь остальной город: видел в ней не психованную ледяную ведьму, от которой надо держаться подальше, а кого-то, в кого стоит верить. А за таким человеком, как однажды поняла Серафима, пойти-то можно хоть на край света.

Оттого и затею Артёма перевернуть весь этот город с ног на голову она встретила с большим воодушевлением. Знать бы только тогда, во что это воодушевление в итоге выльется…

В этот самый момент из кабака вывалились двое мужиков, и Серафима тут же натянула капюшон пониже и чуть прибавила шагу. Ей сейчас нельзя было привлекать к себе лишнее внимание.

— Эй, красотка! — окликнул один из них с пьяным хохотком. — Чего одна бредёшь? Промокла небось вся до нитки. Айда к нам, мы тебя живо согреем!

Вместо ответа Серафима молча отдёрнула мокрый рукав, оголила запястье с печатью и коротко её зажгла, так что по тёмному переулку скользнул холодный голубоватый отсвет с игольчатым узором.

И этого хватило с лихвой. Слишком уж хорошо в Сечи знали этот свет, на который моментально реагировали даже самые буйные ходоки. Никто не хотел связываться с Ледяной Озёровой, уж больно скверная у неё была репутация. К примеру, большинство считало, что особо настойчивые ухажёры вполне рисковали уйти после «свидания» с отмороженными причиндалами. Что, в целом, было недалеко от истины.

Так что мужики моментально заткнулись и поспешили скрыться за дверьми кабака.

— Идиоты, — раздражённо бросила им вслед Серафима и ускорила шаг. Надо было поторопиться.

Вот только стоило неприятной встрече остаться позади, как мысли, словно того и ждали, тут же снова потекли к нему. Опять. Достаточно было ослабить хватку хоть на секунду, и всё неизменно скатывалось в одну и ту же колею, к одному и тому же наглому спокойному лицу. К человеку, который не испугался её холода и прошёл сквозь него, как сквозь распахнутую дверь.

Три года Серафима возводила вокруг себя стену, по камешку, по льдинке, а он пришёл и играючи её снёс, будто её там отродясь и не стояло. И впервые в жизни она позволила себе подумать, что рядом с кем-то можно больше не держать оборону. Что можно наконец выдохнуть, опереться на чужое плечо и хоть ненадолго побыть слабой, зная, что за твоей спиной кто-то есть.

Вот только за это самое чувство приходилось платить страхом.

А боялась Серафима сразу нескольких вещей. Боялась, что однажды Артём узнает, что ей подсказали, как его заполучить, узнает, чьих это рук дело, и решит, будто она оказалась рядом с ним не случайно. И вот тогда он её бросит. Бросит за то, что врала, за то, что такой девушке нельзя доверять, за то, что так и не набралась смелости рассказать ему правду.

Но ещё сильнее она боялась другого. Что рано или поздно рядом с Артёмом появится другая девушка, которая окажется и сильнее, и увереннее, да вдобавок ещё и с куда более благородной кровью, а ведь для Великих Домов это едва ли не самое важное.

Да, допустим, сейчас Артём и отгородился от рода Морнов, вот только кто сказал, что так будет всегда? Семья — это ведь совсем другой уровень, родная кровь, а её ничем не перебьёшь. И что бы там ни было между ним и Серафимой, против такого ей попросту нечего поставить. Куда ей тягаться с целым родом, когда она всего-то девушка, которая хочет быть с ним рядом.

От этих мыслей её и пробрало холодом, да таким, что собственному льду впору позавидовать, так что Серафима мотнула головой и отогнала наваждение. Дура. Стоит тут, под дождём, и накручивает себя на пустом месте, вместо того чтобы делать дело.

А потому она свернула за гору пустых бочек и наконец-то вышла к нужному месту.

Впереди, шагах в тридцати, за серой пеленой дождя тускло желтели два фонаря над длинным приземистым зданием. Это и были казармы городской стражи, то самое осиное гнездо, из которого по первому же тревожному свистку вываливала добрая половина всех вооружённых людей Нижнего города.

Серафима отступила в тень под навес напротив, вжалась спиной в мокрую стену и замерла, будто пережидала непогоду. Со стороны и не придерёшься — обычная девушка, которую ливень загнал под крышу. А на деле она встала ровно туда, откуда лучше всего просматривались казармы, и принялась ждать.

Благо ждать пришлось недолго.

На западе, в той части города, откуда она и пришла, ночь вдруг раскололась. Над тёмными крышами полыхнули первые вспышки заклинаний, выхватывая их из темноты, следом ударил чей-то крик, потом ещё один, и вот уже вся западная окраина зашлась рёвом, лязгом и топотом, и весь этот шум, наперекор дождю, покатился через спящий город сюда, к притихшим казармам.

Началось. Вот прямо сейчас, там, на западе, в самой гуще этой свалки, среди вспышек и криков был и он, и от одной этой мысли у Серафимы похолодело в груди, а сердце заколотилось часто и гулко, отдаваясь толчками в самое горло.

Она стиснула под мантией до того ледяные пальцы, что собственная кожа казалась чужой, и твёрдо, едва ли не по слогам сказала себе, что трястись будет потом. Когда всё закончится, когда они выйдут из этой заварухи живыми, вот тогда и можно будет хоть в голос реветь, хоть оседать спиной по мокрой стене. А сейчас нельзя, сейчас не время.

И пусть она до сих пор не знала толком, что он чувствует к ней и есть ли у них хоть какое-то общее завтра, зато другое она теперь знала твёрдо, без всяких «может быть» и «посмотрим».

Что любит его.

Серафима наконец-то призналась себе в этом. Пусть только в мыслях, пусть на одном адреналине, но призналась честно. И от этого вдруг стало легче. Страх, что всё это время сидел где-то внутри, разом притих, ужался и отступил, а на его место пришло ледяное спокойствие и упрямство.

И тогда всё сразу сделалось ясно, будто на неё снизошло озарение. Есть он. Есть его план. И есть она, которая в лепёшку расшибётся, но выполнит свою часть, чего бы это ни стоило.

«Ну что, Серафима, давай покажем им всем», — сказала она себе, и впервые за всю ночь губы тронула злая, азартная усмешка. Холод послушно качнулся в ладонях, отзываясь на это новое, незнакомое чувство.

Минут через пять со стороны главной улицы долетел дробный, частый стук копыт по мокрой мостовой, и к самым воротам, разбрызгивая лужи, на взмыленном коне вылетел всадник. Он осадил лошадь так резко и так зло рванул поводья, что та с маху присела на задние ноги и заскользила копытами по камню, а он, не дожидаясь, пока она выровняется, уже колотил кулаком в тяжёлую створку и надрывал глотку на весь переулок.

— Тревога! Общий сбор! Поднимай всех, живо!

За воротами тут же всё пришло в движение. Звякнуло железо, тяжело бухнул отодвигаемый засов, в подслеповатых окнах заметались, заплясали огни, и казарма загудела, заворочалась, как развороченный среди ночи улей.

Изнутри неслись топот десятков ног, ругань, лязг наспех расхватанного оружия, чей-то заспанный мат, грохот опрокинутой в темноте лавки — вся эта махина просыпалась, поднималась на ноги, наливалась злой суетой. Ещё минута, от силы две, и она лопнет, выплеснет наружу добрую сотню вооружённых людей, и вся эта орава чёрной волной хлынет на запад, прямо в спину Артёму и нашим ребятам.

Вот этого самого мгновения Серафима и дожидалась.

Она выступила из-под навеса на открытое место, под самый ливень. Холодные капли катились по лицу, стекали за шиворот, отяжелевшая мантия намокла и липла к плечам, а она стояла, не шевелясь, смотрела на мечущиеся за воротами огни и тихо, одними губами, говорила в дождливую темноту тому, кто был сейчас далеко и не мог её услышать:

— Не знаю, что будет с нами дальше… — голос предательски дрогнул, но она перевела дыхание и продолжила: — Но ты запомни, Артём. Куда бы ты ни пошёл, я пойду за тобой. До самого конца.

И в этот самый миг её фиолетовые глаза залило белой плёнкой.

Радужка светлела прямо на глазах, теряла цвет, наливалась изнутри ровным белоснежным сиянием, пока от прежнего густого фиолета не осталось и следа, и на их месте застыли два пятна чистого зимнего льда. На тыльной стороне правой кисти проступил и медленно разгорелся узор печати, бледно-голубой, весь сложенный из тонких игольчатых кристаллов, и от него по коже потянуло таким холодом, что капли дождя на пальцах схватывались инеем, так и не успев скатиться. И весь страх, вся тоска, вся накопленная за последние дни злость на саму себя разом качнулись куда-то вниз, перелились в руки и попросились наружу.

Серафима развернулась лицом к воротам, опустилась на одно колено прямо в ледяную лужу и вжала обе ладони в мокрую брусчатку.

От её рук во все стороны метнулся иней.

Он побежал по камню живой расходящейся коркой, обгоняя сам себя, и всё, чего касался, на ходу белело и стекленело. Лужи застывали гладкими зеркалами, так и не успев пойти рябью под дождём, тонкая водяная плёнка поверх камня смерзалась в скользкое стекло, и вся улица перед казармой за какие-то пару ударов сердца оделась в ровную блестящую наледь. Лёд дотёк до самых ворот, заполз в щели под створками, растёкся по каменному порогу и замер там, поджидая выбегающих солдат.

Благо долго ждать ему не пришлось.

Ворота с грохотом распахнулись, и первый гвардеец, здоровенный заспанный детина, вылетел из них наружу на полном ходу. Подошвы его сапог встретили лёд, ноги тут же поехали куда-то вбок, детина взмахнул руками, на один нелепый миг завис в воздухе почти горизонтально и со всего маху грянулся спиной о камень, так что из него с шумным хеканьем вышибло весь воздух. Подняться он уже не успел.

Следом за ним, ничего не разбирая в темноте, вывалился второй. С разбегу споткнулся о первого, кубарем перелетел через него и пропахал носом по гладкому льду. Сверху на обоих тут же обрушился третий, за ним ещё двое, и вся эта лавина тел, ругани и мелькающих сапог сбилась прямо в воротах в одну барахтающуюся, отчаянно матерящуюся кучу.

Те, кто бежал сзади и успел разглядеть свалку, силились притормозить и упереться. Да только напирающие из глубины казармы товарищи толкали их в спину, и ледяной каток исправно валил с ног всех без разбору.

Кого-то уже несло на четвереньках, и он полз, цепляясь пальцами за мокрую стену. Кого-то протащило по льду через весь двор и крепко впечатало в ту самую гору пустых бочек, и бочки с оглушительным грохотом раскатились по всему переулку.

Так что единственный выход из казармы намертво запечатало живой пробкой из заспанных и ошарашенных гвардейцев.

За воротами на миг всё захлебнулось руганью и грохотом. А потом сквозь общий гвалт прорезался зычный командирский рёв: кто-то наводил порядок, расталкивал барахтающихся, орал поднимать головы и глядеть под ноги.

Куча в проёме начала кое-как разбираться. Гвардейцы расцепляли руки и ноги, сползали с товарищей и на четвереньках выбирались обратно во двор, подальше от проклятого катка.

И почти сразу до Серафимы долетел приказ командира:

— Маги! Где маги, мать вашу! Кто-нибудь, растопите эту дрянь!

В проёме ворот, за спинами осторожно пятящихся гвардейцев, разгорелся рыжий огонь. Какой-то крепкий мужик в наспех наброшенном поверх рубахи доспехе протолкался вперёд, выставил перед собой ладонь, и с неё неровными толчками сорвалось пламя, грубое, чадящее, дорогое, какое и выходит у человека, что берёт силу одним голым рангом, без всякого дара. Огонь лизнул кромку наледи, и лёд под ним нехотя подался: пошёл паром, осел, потёк мутной водой, и в сплошной белой корке наметилась узкая дорожка к свободе.

Серафима следила за этим из тени, и в первый миг внутри у неё ёкнуло. Слишком рано! Ещё немного, и они протопчут себе проход, и вся её работа пойдёт прахом.

Но уже в следующий миг холодный, привычно считающий рассудок взял своё, и она едва не усмехнулась тому, до чего же слепо эти вояки тычутся в темноте. Они ведь думали, что воюют с лужей под ногами. А настоящий-то её союзник был совсем не там. Он был повсюду вокруг, он сыпался им на головы, на плечи, на занесённые для удара руки. Дождь.

Этой воды, что без устали лилась с чёрного неба, было куда больше, и вся она, до последней капли, охотно слушалась Серафиму. Нужно было только дотянуться до неё и чуть-чуть подтолкнуть.

Серафима плотнее вжалась спиной в стену, низко надвинула капюшон, пряча под ним предательски светящиеся глаза, и подняла лицо к ливню. Затем выдохнула, и весь холод, что ещё бродил в ней после первой волны, потянула наверх, в тёмное небо над казармой, к тем самым тяжёлым каплям, что висели в воздухе на пути вниз.

И капли её послушались.

Над двором, прямо над сгрудившимися у ворот гвардейцами, дождь вдруг замедлился, загустел, заиграл колючими искрами, и каждая капля на лету схватилась стужей и обернулась льдинкой. Тёплый шумный ливень в одно мгновение сменился злым сухим стуком града, и весь этот град посыпался вниз, в одно-единственное место, на головы тех немногих смельчаков, что выступили вперёд жечь её лёд.

Серафима не стала разгонять стихию на полную силу, чтобы случайно никого не убить. Никаких острых льдышек, никакой крови, ей вовсе ни к чему было калечить этих людей, у неё и так хватало дурной славы. Льдышки шли мелкие, с лесной орех, не больше, но били густо и хлёстко, целой осыпью, и каждая прилетала крепко, наотмашь, как добрый камень из пращи.

Огненный маг, тот самый, что почти прожёг себе дорожку наружу, поймал заряд первым. Град ударил его по темени, по плечам, по вскинутым к лицу рукам, сбил весь настрой, и пламя на ладони задёргалось, зачадило и опало. Маг охнул, согнулся, закрывая руками голову, попятился, поскользнулся на собственной подтаявшей промоине и тяжело сел на лёд, а ледяная крупа всё молотила и молотила его сверху, не давая ни подняться, ни собраться с мыслями, ни тем более вспомнить про собственное пламя.

Досталось и остальным. Один, оглушённый, осел на колени и закрыл голову локтями. Другой шарахнулся назад, к стене, споткнулся о товарища и кубарем покатился обратно во двор. Огненные язычки, что один за другим затеплились было у ворот, гасли под градом так же быстро, как загорались, и жечь её лёд стало попросту некому.

А лёд тем временем только крепчал. Весь тот дождь, что гвардейцы с таким трудом растопили своим огнём, теперь лился на остывшие камни и тут же схватывался обратно, слой за слоем, и подходы к воротам затягивало коркой ещё толще прежней.

И вот тогда, поняв наконец, что голым огнём эту стену не взять, гвардейцы остервенели по-настоящему. С той стороны на неё посыпались проклятия, кто-то узнал почерк, и над переулком, перекрывая шум дождя, взвились знакомые, ненавистные выкрики:

— Озёрова! Ледяная ведьма, тварь! Это она, она, больше некому!

Догадаться и впрямь было нетрудно. На всю Сечь криомантов такой силы набралась бы от силы пара человек, так что всякий, у кого имелось хоть подобие извилин, без труда сложил бы два и два. Вот только знать и видеть своими глазами — далеко не одно и то же. Пусть попробуют доказать.

А если кому-то взбредёт в голову решить всё по беспределу, то здесь Серафима была спокойна. Что-то ей подсказывало: стоит тронуть её всерьёз, и в ту же ночь добрая половина ватаг Сечи выступит против гвардейцев.

Дело, конечно, было не в ней самой. Её по-прежнему сторонились и побаивались, как чумной. Просто весь город знал, чья она женщина. А вот этого человека в Сечи безмерно уважали.

Кто-то из магов, отчаявшись пробить лёд под ногами, плюнул огнём уже не в наледь, а в саму тёмную фигуру у стены. Но Серафима ждала чего-то такого. Она коротко взмахнула рукой, и поперёк переулка из земли поднялась мутная ледяная стена ей по грудь, в ладонь толщиной. Огненный сгусток впился в неё, зашипел, выел в мутном льду неглубокую пробоину и угас, так и не долетев до Серафимы.

Тогда она выпрямилась и в последний раз оглядела дело своих рук. Запечатанные ворота, мечущиеся за ними огни, барахтающихся и орущих на неё людей. На губах у неё проступила тонкая, очень довольная усмешка.

Заперла она их крепко. Минут на пять, может, на десять. Ровно столько, сколько и требовалось, чтобы погоня на западе осталась без подмоги и чтобы Артём спокойно довёл до конца всё, что задумал.

Белый свет в глазах понемногу угас, и на их место вернулся прежний фиолет. Печать на руке потускнела, истончилась и ушла под кожу, а из густой тени снова выскользнула обычная промокшая до нитки девушка, которую дождь некстати застиг посреди улицы.

Серафима поправила сползший капюшон, спрятала под ним лицо и неспешно, всё с той же скучающей миной, двинулась прочь, в темноту между домами, под рёв, брань и бессильные проклятия запертой за спиной стражи.

И тут наверху, над самой её головой, что-то стремительно мелькнуло. Серафима вскинула глаза и едва успела разглядеть, как по гребню крыши, легко перемахивая с дома на дом, несётся знакомая фигура, до того похожая на Артёма, что её с расстояния и не отличить. На плече у бегущего, вцепившись когтями и распушив хвост, восседал чёрный кот, и этот кот, поводя мордой из стороны в сторону, щедро плевался огнём во все стороны разом, расчерчивая мокрую ночь рыжими росчерками пламени.

Данила. И Себастьян у него на плече.

Серафима застыла, проводила их озадаченным взглядом и нахмурилась. Про то, что кто-то будет бегать по крышам в одежде Артёма да разбрасываться огнём направо и налево, ей никто и словом не обмолвился. Видно, придумали это уже после её ухода.

— И что это они задумали? — тихо пробормотала она себе под нос, глядя вслед удаляющимся по крышам огонькам.

Впрочем, гадать было некогда, да и незачем. Раз Артём так распорядился, значит, так и надо. Свою задачу она выполнила, а в остальном доверяла ему без оглядки. Серафима качнула головой, отогнала лишние мысли и нырнула в темноту переулка.