Были ли эллины однозначными пессимистами в оценке настоящего? С одной стороны — несомненно. Взглянем на строки Семонида Аморгосского, которые могут считаться настоящим манифестом эллинского пессимизма:

По воле, мальчик, Зевса тяжкогромного

Конец приходит к смертному. Не сами мы

Судьбу решаем нашу. Кратковечные,

Как овцы, мы проводим жизнь, не ведая,

Какой конец нам бог готовит каждому.

Бесплодно мы мятемся и, однако же,

Все тешимся надеждой. Кто в ближайший день

Ждет радости, а кто — в далеком будущем.

Но каждый ждет — пора придет желанная,

Получит много-много он богатств и благ.

Один же между тем печальной старостью

До времени сражен. Болезни тяжкие —

Удел других. Те, Аресом повержены,

Низводятся Аидом в землю черную.

Те в море ураганом настигаются

И в яростных пучинах волн пурпуровых

Находят смерть, хотя б могли пожить еще.

А те в петле кончают жизнь злосчастную

И с солнцем расстаются волей собственной.

Нейдет из бедствий мимо ни единое.

Но тысячи страданий, зол и горестей

Повсюду стерегут людей. По-моему,

Ни к бедствиям стремиться нам не нужно бы,

Ни духом падать, раз они настигли нас.

На первый взгляд, перед нами — несомненное свидетельство глубочайшего пессимизма элллинского мирочувствия.

Однако присмотримся повнимательней — родившийся в VII веке до н. э. на острове Самос поэт пишет о своих современниках. И что же он видит вокруг себя? Всеобщую прельщенность благими надеждами. Все чего-то ждут. Злодейка-жизнь подстерегает со всех сторон эллинов, и они мучительно гибнут в столкновении с нею, но продолжают надеяться. Иными словами, настроением соотечественников Семонида был как раз не пессимизм, а необоснованный оптимизм.

В поэтичной эпитафии Феофилы, дочери Гекатея из Пантикапея, которую каждый может увидеть в лапидарии Керченского музея, есть такие строки: «...у твоего отца, Гекатея, осталось одно лишь имя погибшей, образ твой он видит в камне, несбыточные же его надежды нечестивая похоронила Мойра» (Цит по: «Мировое наследие европейского Боспора» 2016: 333). Здесь поэт посягает даже на богиню, порицая за нечестие в разрушении человеческих надежд. Отца несчастной Феофилы утешают тем, что ее «не руками темными обнял Аид, а Плутон лампадой зажег для тебя брачные светочи, приняв тебя в свадебный чертог возлюбленной и супругой» (Там же). Впрочем, это уже выражение не классической эпохи, а мироощущение северопонтийских греков рубежа эр. Центральная роль категории надежды — несбыточной и разбитой надежды в осмыслении эллинами человеческой жизни, очевидна и здесь.

По всей видимости, склонность к тщетным надеждам, своего рода самопрельщенность плодами собственного воображения, была фундаментальной чертой национального характера эллинов, заставлявшей их двигаться вперед, отправляться за тридевять морей, ввязываться в рискованные предприятия, и... вынуждавшей зачастую переживать горькие разочарования.

Так нам становится лучше понятна формула знаменитого хора из «Антигоны» Софокла, прославляющего человека, который «σοφόν τι το μηχανόεν τέχνας υπέρ ελπιδ εχων» («в мудрость искусство возвел, превыше бессильных надежд») (Soph. Antig. 365–366). Это своеобразный полемический выпад Софокла против эсхилова Прометея, который, в числе прочих своих даров людям, называет лишение их дара предвидения, которое титан подменил надеждой: «τυφλάς έν αύτοΐς έλπίδας κατωκισα» («Я их слепыми наделил надеждами») (Aesch. Prom. 250).

Нет, возражает Софокл, если хочешь улучшения в своей судьбе, то не жди его ни от круговорота космоса, ни от бега времени, не живи надеждой, а делай — паши, лечи, плыви, говори, врачуй — в этом и состоит мудрость. Смерти не избежать, но мастерство и добродетель сделают прочие беды в жизни нестрашными. Сильней человека силы в мире нет, особенно если он творит благо.

Даже сам подбор слов — мудрость («софистика»), изобретательность («механика»), искусство («техника»), противопоставляемых Софоклом надежде, говорят сами за себя.

Итак, надежда, έλπίς, для одних эллинских поэтов — утешение, приглушающее тревогу и скорбь человека, не могущего предугадать своей судьбы, источник и оптимистического подъема, и самых горьких разочарований, приносимых «нечестивой Мойрой». Для других — пустое и бесплодное самоослепление, которое не должно быть присуще подлинно сильному человеку, хозяину собственной участи, у него эти бесплодные надежды заменят мудрость, изобретательность и искусность.

Как бы мы ни смотрели на греков — как на народ, склонный к лихорадочному самообману (наверное, классический пример такого трагического самообмана — это сицилийская экспедиция афинян), или же как на народ, твердо и осознанно ищущий решения своих проблем на путях науки, техники и искусства, в любом случае трудно принять ницшеанский миф об эллинской культуре, оцепеневшей перед «древним ужасом» и согласившейся, что лучше смерть, чем такая жизнь.