Насколько справедливо отождествление исторического оптимизма с понятием прогресса? Такая формулировка сразу же, вольно или невольно, выдает носителя европейской просвещенческой парадигмы, только для которой и характерно видеть лучшую жизнь во все приближающемся, но никогда не наступающем будущем, и относить оптимизм к надеждам на это будущее. Однако именно такой взгляд совершенно не был характерен для эллинов. Песню про «прекрасное далеко» они бы попросту не поняли.

Однако представление об историософии циклического упадка, которое приписывается эллинам подавляющим большинством авторов, основано на явном недоразумении и невнимательном чтении текстов. Над сознанием европейских исследователей господствовала основная интуиция западного восприятия времени как однонаправленного поступательного потока. Желание увидеть у Гесиода последовательное поступательное движение в одном направлении сбивало с толку даже таких проницательнейших исследователей, как А. Ф. Лосев, обнаруживший у поэта «теорию пяти веков человеческой истории, из которых каждый последующий был, по Гесиоду, хуже предыдущего» (Лосев 1977: 23).

Если внимательно вчитаться в «Труды и дни», то никакой однозначной картины поступательного регресса мы не увидим.

Действительный регресс наблюдается между «золотым» и «серебряным веком». В первом случае: «Жили те люди, как боги, с спокойной и ясной душою, / Горя не зная, не зная трудов. И печальная старость / К ним приближаться не смела» (Hes. Opp. 112–114. Здесь и далее перевод В. В. Вересаева. Эллинские поэты 1963). Во втором: «После того поколенье другое, уж много похуже, / Из серебра сотворили великие боги Олимпа. / Было не схоже оно с золотым ни обличьем, ни мыслью... Жили лишь малое время, на беды себя обрекая / Собственной глупостью: ибо от гордости дикой не в силах / Были они воздержаться, бессмертным служить не желали.» (Hes. Opp. 127 sqq).

Третье поколение нельзя назвать в чем-либо нравственно ниже второго, мало того, оно не обвиняется в каком-либо богохульстве, из-за которого Зевс вынужден был скрыть под землей второе поколение. «Третье родитель Кронид поколенье людей говорящих, / Медное создал, ни в чем с поколеньем несхожее прежним. / С копьями. Были те люди могучи и страшны. Любили / Грозное дело Арея, насильщину. Хлеба не ели. / Крепче железа был дух их могучий. Никто приближаться / К ним не решался: великою силой они обладали» (Hes. Opp. 143–148). Медное поколение отличается от серебряного в худшую сторону лишь меньшим почетом, воздаваемым потомками.

Зато между третьим и четвертым поколением, поколением легендарных эллинских героев, Гесиод открыто подчеркивает улучшение человеческой породы. «Снова еще поколенье, четвертое, создал Кронион / На многодарной земле, справедливее прежних и лучше (δικαιότερον και άρειον), — / Славных героев божественный род. Называют их люди / Полубогами: они на земле обитали пред нами. / Грозная их погубила война и ужасная битва» (Hes. Opp. 157–161). Поколение гомеровских героев населяет теперь острова блаженных: «Трижды в году хлебодарная почва героям счастливым / Сладостью равные меду плоды в изобилье приносит» (Hes. Opp. 172–173). Любопытно, кстати, что с этим четвертым поколением блаженных Гесиод не сопоставляет никакого металла.

«Землю теперь населяют железные люди. Не будет / Им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя, / И от несчастий. Заботы тяжелые боги дадут им» (Hes. Opp. 176–177). Положение людей железного века отнюдь не является точкой предельной деградации космоса и человеческого рода, после которого должна наступить гибель космоса — нет вообще никаких признаков того, что космосу грозит конечная гибель. Напротив, поэт провидит некое улучшение, связанное, вероятно, с новой сменой поколений волей Зевса: «Если бы мог я не жить с поколением пятого века! / Раньше его умереть я хотел бы иль позже родиться» — восклицает Гесиод (Hes. Opp. 174–175). Иными словами, вслед за пятым, железным веком поэт предполагает лучший шестой, так же, как после мрачного третьего медного века последовало улучшение в четвертом веке героев.

Приписывать Гесиоду историософский пессимизм и теорию прогрессирующего упадка наподобие индуистских «юг» нет никакой возможности. Он пессимистично оценивает свою эпоху и предвидит в ее ходе и в самом деле ужасающую нравственную деградацию человека, но хотел бы родиться в будущем, когда Зевс сотворит лучших людей, нежели нынешние. Пессимистичность Гесиода сравнительно с Архилохом или Эсхилом состоит лишь в том, что переход от одного этапа к другому, независимо от улучшения или ухудшения, оказывается связан с творческим актом демиурга.

Мало того, А. Ф. Лосев совершенно справедливо отмечает «прогрессистский» характер историософии Гесиодовой же «Теогонии». «Мировая история начинается с бесформенных стихий (Хаоса, Земли, Тартара, Эроса) и всех их порождений, выливается сначала в бесконечную производительность сына Земли, Урана, укрощение этой плодовитости сыном Урана и Земли, Кроносом, и заканчивается отстранением от мировой власти Кроноса с его братьями, титанами, ввиду их неразумного упорства и эгоизма, и воцарением Зевса. У Гесиода промелькивает даже республиканско-избирательный мотив, поскольку владыкой мирового царства Зевс становится не сам по себе, но в результате выборов среди богов. Зевс, по Гесиоду, является олицетворением мирового разума и воли, побеждает неразумные и стихийные силы титанов и Тифона и является родоначальником олимпийских богов и земных героев — победителей страшных земных стихий и учредителей всеобщего разумного порядка» (Лосев 1977: 25).

Даже у греческих философов, приписывать которым исторический циклизм считается чем-то само собой разумеющимся, мы не находим однозначной теории упадка, «золотого века» и «вечного возвращения». В «циклическом мифе» диалога Платона «Политик», после того как предоставленный самому себе и лишенный попечения богов и демонов космос деградирует и вырождается, едва не подвергнувшись самоуничтожению, демиург вновь берет направление движения космоса в свои руки.

Однако «цикла» не происходит, поскольку на сей раз движение космоса идет совсем иначе — вместо опекающей заботы богов-покровителей наступает время заботы людей о самих себе, время культуры. Если в предыдущем цикле самодвижущийся космос, согласно Платону, едва сам себя не загубил, подмешивая к немногому добру все больше зла, то в новом цикле на пути деградации демиург ставит человеческую культуру:

«Когда принявший нас в свои руки и пестовавший нас даймон прекратил свои заботы, многие животные, по природе своей свирепые, одичали и стали хватать людей, сделавшихся слабыми и беспомощными; вдобавок первое время люди не владели еще искусствами, естественного питания уже не хватало, а добыть они его не умели, ибо раньше их к этому не побуждала необходимость. Все это ввергло их в великое затруднение. Потому-то, согласно древнему преданию, от богов нам были дарованы вместе с необходимыми поучениями и наставлениями: огонь — Прометеем, искусства — Гефестом и его помощницей по ремеслу, семена и растения — другими богами. И все, что устрояет и упорядочивает человеческую жизнь, родилось из этого: ибо, когда прекратилась, как было сказано, забота богов о людях, им пришлось самим думать о своем образе жизни и заботиться о себе, подобно целому космосу, подражая и следуя которому мы постоянно — в одно время так, а в другое иначе — живем и взращиваемся» (Plat. PoLit. 274b-d. Перевод С. Я. Шейнман-Топштейн. Платон 1994).

Ну и совсем уж нелепо, как нередко делается, приписывать отцам истории некое «отсутствие чувства истории», непонимание линейного хода времени и т. д. Для первых греческих историков характерно своеобразное понимание истории, но заключается оно отнюдь не в циклизме, а в понимании истории как события, а не процесса.

История понимается Геродотом, Фукидидом, Ксенофонтом, Полибием и другими как сцепление и взаимодействие во времени людей и вещей, а не как единонаправленное по временной шкале изменение того или иного объекта. Крупнейшие исторические труды греков посвящены именно реконструкции того или иного «события» — войны греков и персов у Геродота, Пелопоннесской войны у Фукидида, завоевания Римом Средиземноморья у Полибия.

Полибию часто приписывали разработку якобы «циклической концепции» истории, на основании содержащегося в VI книге его «Истории» рассуждения о круговороте форм государственного устройства. Сама идея круговорота форм правления заимствована им у Платона, но... сам Полибий отрицает фатальность этого круговорота. Идеал для него — Римская республика с ее смешанным государственным устройством, в котором политические формы — монархия, аристократия и демократия — в надлежащей пропорции смешаны и за счет этого сохраняется прочность политического тела.

Рим, чуждый политическим коловращениям, и получает господство в Средиземноморье, а «коло-вращающиеся» греческие полисы не в силах этому противостоять. Не случайно, поэтому, что понимание истории как «процесса» появляется только у римлян, поскольку в центре их исторического мышления лежал единый исторический субъект — Рим, римский полис.