Текст Латыниной «Византия: идеальная катастрофа» («Новая газета» № 14 от 11 февраля 2015 г.) представляет собой смесь прямой некомпетентности, точнее, обычного у наших либеральных ксеноисториков «полузнания a La Акунин», и откровенной игры в наперстки, одурачивания читателя, завороженного потоками вранья.
«Мы до сих пор читаем «Речные заводи», написанные в Китае в XIV веке. Мы до сих пор читаем «Хейке-моногатари», чье действие происходит в XII веке. Мы читаем «Беовульфа» и «Песнь о Нибелунгах», Вольфрама фон Эшенбаха и Григория Турского... Но из византийского наследия, если ты не специалист, читать нечего. Ни великих романов, ни великих поэтов, ни великих историков».
Это заведомая неправда. В Византии были и отличные поэты, и прекрасные романы — «Дигенис Акрит» и «Александрия». Еще лучше в Византии было с новеллой и сатирой. Один из жанров византийской литературы вообще был одним из самых читаемых за всю историю человечества — это Жития Святых (даже в советское время в серии «Литературные памятники» некоторые из них удалось издать под наименованием «Византийские легенды»).
Поколения и поколения людей во всем православном мире, включая наших предков, с увлечением следили за приключениями Георгия Победоносца и его схваткой с драконом, сострадали Алексею Человеку Божию, проливали слезы умиления над покаянием блудницы Марии Египетской, заворожены были сказкой о добрых делах Святителя Николая Мирликийского. Никто из героев западной рыцарской литературы, так пленяющей Латынину, кроме разве Короля Артура, не смог так «уйти в народ», как ушли в них герои византийских житий.
Дальше авторесса совсем заговаривается — «ни великих историков». И вдруг спохватывается: количество людей, читавших Прокопия Кесарийского, Михаила Пселла и «Алексиаду» Анны Комниной, сопоставимо с количеством людей, читавших «Речные заводи» и «Историю Франков» Григория Турского.
И такой же рейтинг был бы у Никиты Хониата или Никифора Григоры, если бы их чаще и лучше издавали. Но Латыниной стирать красиво составленный эрудитский перечень откровенно лень, поэтому надо придумать срочно, как принизить тех, кого ей назовут как пример читаемых византийских авторов. И следует пассаж: «Если уж и пишет в Византии кто-то, то это кто-то ужасно высокопоставленный, а еще лучше особа царствующего дома: Анна Комнина или, в крайнем случае, Михаил Пселл. Всем остальным страшно свое суждение иметь».
Анна Комнина писала свою «Историю» в заточении после попытки поднять мятеж. Так что «особой царствующего дома» она была весьма относительной. Да и Пселл писал свою «Хронографию» — бывшую по большей части мемуарами, скорее всего, будучи уже отставником. В любом случае, пассаж Латыниной подменяет качество произведения социальным кругом автора. Столь любимый нашими либеральными авторами, которые втайне большевики, классовый подход. Они играют не в дискуссию. Они играют в наперстки: «Никаких великих историков в Византии нет. Что вы говорите? Есть? Полно? Это неправильные великие историки».
Хотя чем античные и западные историки — стратег Фукидид, сын главы Ахейского союза Полибий, сенатор Тацит, епископ из знатной семьи Григорий Турский, сеншаль Жуанвиль — менее высокопоставленные, чем, к примеру, Никита Хониат или секретарь полководца Велизария (а не императора) Прокопий? Образование вплоть до буржуазной эпохи было уделом знати и монахов, даже в свободной древней Греции литература была уделом людей из хорошей семьи, и Византия просто не была в этом смысле исключением. Исключением стали Западная Европа и Россия, где за перо, чтобы рассказать о своих приключениях, взялись простые торговцы Марко Поло и Афанасий Никитин. Но это уже следующее поколение культур.
Игра в наперсточки продолжается: «Положа руку на сердце: кто из вас помнит имя хоть одного константинопольского императора после VI века?»
Читатель всплескивает руками: ну как же, матушка, не меньше дюжины помню: Ираклия, победителя персов, еретика Константина Гноеименного, Ирину и Феодору иконопочитательниц, Феофила справедливого, но еретика, Никифора Фоку Воителя, и Иоанна Цимисхия, что сразился со Святославом, Василия Болгаробойцу — шурина нашего Владимира, Константина Мономаха, деда нашего Владимира Мономаха, хитроумного Алексия Комнина, благородного Иоанна Комнина, горделивого Мануила Комнина, коварного тирана Андроника, Палеолога Михаила, сицилийскую вечерню проплатившего...
Теряется Юлия Леонидовна от такого ответа, но быстро находится: «Положа руку на сердце: если вы помните имена Никифора Фоки или Василия Болгаробойца, то представляет ли для вас описание их жизни («Фока казнил Маврикия, Ираклий казнил Фоку») хоть долю того интереса, который представляет описание жизни Эдуарда III или Фридриха Барбароссы?»
— Не сметь думать о Болгаробойце! Не сметь! Тебе это неинтересно! О Барбароссе думай — он на Холмогорова похож с Милоновым, тоже рыжебородый. А о Болгаробойце не сметь. (Потом вкрадчиво) Ну, зачем тебе сдался этот Никифор Фока? Ну, кому он нужен? Вот Эдуард III — вон он какой, он же гламурный, у него с графиней Солсбери были шуры-муры. А этот Фока, казнивший Маврикия — зачем он тебе?
— Тетенька, Никифор Фока никакого отношения к узурпатору Фоке, казнившему Маврикия, не имеет. Никифор Фока жил в Х веке, освободил Крит от арабов, разбил их на Востоке, пригласил в Болгарию Святослава, ограничил имущества монастырей. Женился на Феофано, которая его и погубила, подговорив Иоанна Цимисхия Фоку свергнуть. Это все у Льва Диакона описано. А тот Фока был в VII веке. Не путайте.