Лишь в «римской» оправе стало возможно появление в нашем мире Христианства. Представим себе, что было бы, если бы христианство пришло в какую-либо из восточных империй? Оно было бы, скорее всего, безжалостно раздавлено, как это сделали у себя персы, либо было бы принято как всеобщая религия с насильственным принуждением к всеобщему крещению. В Персидской империи распространение Христианства было до критической степени заторможено как жестокими гонениями, не знавшими ни ограничений гражданского строя, ни рефлексии, так и самим чуждым внутреннему строю Христианства духом. Что было бы, если бы Христианство появилось в классической Греции, — скорей всего, оно превратилось бы в одну из частных философских школ, подобных школе последователей Сократа.
Лишь в Риме, где универсальная имперская организация сочеталась с уважением частной свободы, Христианство могло быть осуществлено как религия, исповедуемая сперва частными людьми, однако достигающая затем всеобщего, универсального значения и способная опереться на силу государственной власти.
«Наша философия окрепла и утвердилась сначала у варваров; расцвет же ее у твоего народа приходится на великое царствование Августа, твоего предка, — писал Марку Аврелию один из выдающихся церковных апологетов Мелитон Сардийский. — Она принесла счастье твоей империи: с тех пор росли и мощь, и слава Рима. Ты желанный наследник их и пребудешь им вместе с сыном, храня философию, которая возросла вместе с империей и получила начало с царствованием Августа; предки твои чтили ее, как и прочие религии. А вот неоспоримое доказательство, что на благо счастливо начавшейся империи росло и крепло наше учение: начиная с царствования Августа, на Рим не надвигалось никакой беды, наоборот, по молитвам всех все было прекрасно и славно. Только Нерон и Домициан, подстрекаемые какими-то злодеями, пожелали оклеветать нашу веру и с тех пор, по бессмысленному обычаю доносить, на нас льются потоки лжи. Твои благочестивые предки старались исправить это невежественное представление: часто отправлялись письменные выговоры тем, кто осмеливался вводить какие-то новшества относительно христиан» (Euseb. Hist. Eccl. IV. 26.7).
Христианские апологеты смотрели, в полном согласии с античной политической теорией, на гонения, как на проявление тирании. Гонения воспринимались как практика худших, а не лучших императоров, практика тех, чье имя было проклято и уничтожено Сенатом после тираноубийства. Строго говоря, большинство гонений рассматривалось христианами как результат заговора — и обычно по факту им являлось. Составными элементами этого заговора были иудеи, клеветавшие на христиан везде, где могли и как только могли, языческие философы и особенно жрецы, видевшие в христианах опасных конкурентов и разрушителей их духовной монополии, и беснующаяся кровожадная толпа, которая и верила клевете о «людоедских обрядах» христиан, и желала попользоваться от разграбления их имущества и, что особенно важно, развлечься жестокими казнями.
Лишь начиная с Марка Аврелия, «императора-философа», гонения некоторых императоров против христиан принимают более централизованный, осознанный и однозначный характер. Марк был приверженцем стоической философии и одновременно магических культов, как и большинство императоров-гонителей после него. Стоики и их «боевой отряд» — киники были исключительно враждебны христианам. А со стороны магов велась против Церкви систематическая война, продолжавшаяся весь III век, ставший веком чудовищного и во многом загадочного кризиса империи.
Из-за неверного представления о социальной природе древнего Христианства М. И. Ростовцев, увы, не понял, что гонения на христиан, активизировавшиеся именно в III веке, были как раз частью противогородской люмпен-революции. Христиане, особенно те, которых реально гнали и смерть которых засвидетельствована мученическими актами, такими, как мученичество Фелицитаты и Перпетуи, были представителями как раз «лучшего» городского слоя империи. Это были врачи, юристы, декурионы, сенаторы, это были представители «интеллигентной» оппозиции тиранам и солдафонам (неслучайно, что по большей части интенсификация гонений на христиан совпадала с правлением тиранов — Нерона, Домициана и далее).
Гонимое Христианство было не разрушавшей империю, а напротив — консервативной, «бюргерской» социальной силой, религией культурных средних слоев, которые, однако, умели увлечь за собой массы. В то время как митраизм был именно религией солдафонов, живших по принципу «погнали наши городских» и с удовольствием «бравших на щит» города в самой же империи.
По сути, мы можем говорить о длившейся почти полтора столетия и закончившейся победой христиан духовной гражданской войне, сопровождавшейся всеми обычными ужасами гражданской войны — политическими переворотами, грабежами, убийствами, насилием, внешней интервенцией, чудовищной деградацией хозяйственной и культурной жизни.
Против христиан, добропорядочных римских граждан, была начата война со стороны магов — и там, где при Адриане и Антонине Пие царило казавшееся идеальным благоденствие, воцарилась отныне мерзость запустения.
При этом, поскольку война шла, разумеется, прежде всего, духовными средствами, оружия христиане в ней не применяли, то вступил в действие тот поразительный агиополитический эффект, который Лактанций обозначил как «смерть гонителей» (Лактанций 1998). Не только христианские, но и языческие авторы не могли не отметить удивительный характер тех бедствий, которые обрушивались на гонителей, то неизменное военное и политическое поражение, которым заканчивалось всякое гонение. Конечно, и благоприятствовавшие христианам императоры тоже гибли в результате заговоров и мятежей. Обычно это было убийство их солдатами, представлявшими магически-милитаристскую партию. Это вполне соответствовало условиям шедшей в империи гражданской войны и анархии. Но ни один из прохристианских императоров не был позорно разбит в битве на болоте, как Деций, не был унижен персидским пленом, как Валериан, не утонул в Тибре, как разбитый Константином Максенций, не умер в таких мучениях, как Галерий и Максимин Даза.
Итоговая христианизация империи была связана именно с тем, что Церковь осталась фактически единственным бастионом цивилизации и городской культуры среди захлестывавших империю форм варварства. И именно поэтому, чтобы сохранить хотя бы остатки цивилизации и порядка, альянс императоров с Церковью был неизбежен. Он наметился уже при Диоклетиане, большинство реформ которого проводились при деятельном участии христиан, но потом Диоклетиан, поверив варвару и колдуну Галерию, развязал новое страшное гонение, а вся честь союза Империи и Церкви досталась св. Константину.
Не Христианство убило Римскую Империю. Крах империи был предопределен ее рождением и ее уродливой конфигурацией, которая не развивала, а подтачивала жизненные силы и цивилизации средиземноморских народов. Христианство же было наиболее консервативной и цивилизованной силой. В III–IV веках друг другу противостояли не дикий христианский фанатик против утонченного и разочарованного жизнью языческого философа, а напротив — образованный ритор и философ-христианин (Тертуллиан, Ориген, Василий Великий, Григорий Богослов) против ненавидящего всю городскую цивилизацию грабителя-солдафона, поклоняющегося Митре и Изиде, но неспособного поставить заслон ни готам, ни гуннам, ни вандалам.
Так или иначе, именно окончательная победа христиан во главе с Константином Великим в длительной язычески-христианской религиозной гражданской войне положила основание византизму. Христианизированная власть не была властью деспота. Обращение Константина Великого было обращением частного человека, однако достаточно авторитетного и для правительственного аппарата Империи, и для ее граждан. Романско-христианский синтез, породивший Византийскую Империю, был основан на парадоксальном сочетании этих двух начал — Православие стало всеобщим и универсальным исповеданием империи на том основании, что граждане Империи как частные лица были христианами.
Имперская организация сплелась с церковной через идею тождества гражданина и христианина при первенстве церковной идентификации. Византизм был социальной проекцией Халкидонского догмата о «неслитном, неизменном, нераздельном и неразлучном» соединении совершенного Божества и совершенного Человечества в Богочеловеке Христе при первенстве божественного начала.
Безжалостный критик Империи Орозий, цитированный нами выше, показывает то главное и бесценное благо, которое все-таки принес Рим — универсальное Христианство и универсальное право, единую нравственную гуманистическую среду, в которой упразднение многоначалия человеков является лишь отражением упразднения многобожия идолов. Но эта похвала имеет смысл только после критики кровавой жестокости, грабежа, насилия над народами, которая была дана Орозием перед этим.
«Недуг войн, которым были истощены наши предки, нам неведом. Мы рождаемся и старимся в том покое, который предки чуть вкусили после правления Августа и рождества Христова; то, что для предков было необходимой платой за неволю, для нас — добровольное пожертвование за защиту, и различие между прошедшими временами и настоящими таково: тех, кого прежде Рим ради удовлетворения неги своей оттеснял мечом от наших границ, теперь во благо общего государства он сам объединяет с нами...
Прежде, когда войны бушевали по всему миру, всякая провинция жила со своими правителями, по своим законам и по своим обычаям, и не было общности отношений, когда вступали в борьбу разные интересы; что же наконец привело к единству вольные варварские племена, которых, соблюдавших священные культы, разобщала сама религия?
Если же кто, принужденный тогда суровостью несчастий, побежденный, оставлял врагу родину, в какое неведомое место он, не известный никому, мог идти? Какой народ, врага, в общем-то, молить? Кому мог доверить себя при первой встрече, ни общностью имени не влекомый, ни схожестью закона не притягиваемый, ни единством религии не успокаиваемый?..
Для меня же, бросившегося в бегство при первых признаках бури, дабы найти убежище в тихом месте, всюду моя родина, всюду мой закон и религия моя...
Ширь востока, бескрайность севера, безбрежность юга, обширнейшие и безопаснейшие земли больших островов являются обителью права моего и имени, ибо я, римлянин и христианин, прихожу к христианам и римлянам. Я не боюсь богов принимающего меня хозяина, я не боюсь, что религия его принесет смерть мне, я не знаю такого места, где бы и обитателю его было бы позволено совершать все, что вздумается, и прибывшему чужеземцу не было бы позволено получить то, что подобает, где бы право хозяина не было моим правом; ибо всеми почитается и всем внушает благоговейный страх единый Бог, Который во времена, в которые Сам захотел явить Себя, установил это единство власти; повсюду господствуют те самые законы, которые были даны единым Богом; в какое бы место я незнакомцем ни прибыл, я не боюсь там, словно беззащитный человек, подвергнуться внезапному насилию. Я, как сказал, римлянин среди римлян, христианин среди христиан, человек среди людей, молю государство о законах, совесть о религии, природу о единстве» (Oros. V, I–II).
Взгляд Орозия, впрочем, довольно оптимистичен — он забывает и об ужасах римских гражданских войн и междоусобиц, которые были едва ли не разрушительней завоеваний, да и нашествие готов и прочих ему пока видится в слишком розовом свете — ну взяли готы раз Рим — и будет. Он еще не предвидит погружения во тьму постримской эпохи.