Но и после заката Спарта осталась «местом силы» для эллинской и византийской цивилизации. На горах рядом со Спартой раскинулась средневековая Мистра, столица Морейского деспотата, последняя цитадель византийской цивилизации — город великолепных архитекторов и иконописцев, философов, богословов и историков. Жители Мистры прославились своеобразным подвигом — когда деспот Феодор I продал Морею около 1400 года рыцарям-госпитальерам, не рассчитывая более удержать турок-османов, то жители Мистры возмутились и заставили Феодора вернуть латинянам деньги и вернуться к власти, после чего Морея еще 60 лет сохраняла свободу православного государства.

Деспотом Мореи был и царь-мученик Константин XI, последний Палеолог, павший в 1453 году на стенах Константинополя. А дочерью последнего деспота Мореи, Фомы, была Софья Палеолог, родившаяся в Мистре около 1455 года, ставшая женой Ивана III и принесшая Византийское наследие на Русь — последние великие князья и цари из рода Рюриковичей были в некотором смысле спартанцами.

Спарта прожила долгую и великую историю, ее победоносная армия наводила ужас в Элладе и за ее пределами, а «Ликургова конституция» рассматривалась как идеал многими древними философами. Сократ в Ксенофонтовых «Воспоминаниях» советует Периклу завести в Афинах спартанские порядки, а в платоновом «Критоне» называет Крит и Лакедемон самыми благоустроенными государствами. Платон положил в основу своего идеального государства именно спартанский опыт.

Безусловно, Спарте многого не достало, чтобы стать Римом Эллады. Она не сумела превратить Пелопоннесский союз в такую же прочную, объединенную гражданством структуру, как Латинский союз. Спарта вообще явилась слишком граждански закрытым полисом, в котором правящая элита оказалась сбита в непрерывно теряющую численность касту — у спартиатов не получилось построить иерархию союзных и подчиненных государств и народов, которая позволила бы им реально выстроить империю. Строясь на господстве спартиатов над мессенскими илотами, такими же эллинами, Спарта не могла стать полноценным центром национальной сборки всей Эллады. Ее патриотизм, как и у прочих эллинов, носил местный, партикуляристский характер. Наконец, на примере Спарты стало очевидно, что культивация искусственной бедности — ложная стратегия сохранения равенства, так как она не ведет ни к чему, кроме корыстолюбия и разнузданной коррупции.

Но все-таки Спарта оставила и Элладе, и всем европейским цивилизациям немало возвышенных примеров. Это безусловная любовь к Родине — первая в истории последовательная разработка идеологии патриотизма. Стратегия вооруженного консерватизма, охраняющего свободу (в смысле полисного суверенитета) против тиранического «экспорта демократии». Способность сохранять верность монархическим принципам и идее сакрального царства в совершенно антимонархической среде классической Эллады. Принцип уважения к закону и традициям. Высокое положение женщины без феминистской бесовщины. Регулярный воинский строй и дисциплина. Лаконическая речь и остроумие. Все это спартанское наследие — ценное и до сего дня.

Но главное историческое достижение спартанцев — это, конечно, выработка фермопильского идеала — идеала стойкого воина, который не поддается панике, не отступает при первом поражении, готов до конца защищаться, в том числе и в безнадежном положении. Лучшими боевыми качествами современные армии и наиболее выдающиеся в воинском отношении нации обязаны именно этому спартанскому образцу. И прежде всего это касается, конечно, России и русских.

Вот чего на современном Западе совершенно не понимают, и это столь проявилось в фильме «300». Основные подвиги Леонид и его воины совершают в фильме на первом этапе сражения, когда их еще довольно много, и они защищают удобный узкий проход. Когда же персы обходят спартанцев с тыла, то современному кино-Леониду хватает отваги и воинского искусства лишь на то, чтобы затеять с Ксерксом переговоры, неудачно попытаться убить его броском копья, после чего пасть под ливнем персидских стрел.

Между тем подвиг настоящих 300 спартанцев только с момента окружения и начался. Развернув свою фалангу, Леонид дал персам последний бой, не закончившийся и после его собственной гибели.

«В этой схватке варвары погибали тысячами — сообщает Геродот. — За рядами персов стояли начальники отрядов с бичами в руках и ударами бичей подгоняли воинов все вперед и вперед. Много врагов падало в море и там погибало, но гораздо больше было раздавлено своими же. На погибающих никто не обращал внимания. Эллины знали ведь о грозящей им верной смерти от руки врага, обошедшего гору... Большинство спартанцев уже сломало свои копья и затем принялось поражать персов мечами. В этой схватке пал также и Леонид после доблестного сопротивления, и вместе с ним много других знатных спартанцев. Много пало там и знатных персов; в их числе. два брата Ксеркса. За тело Леонида началась жаркая рукопашная схватка между персами и спартанцами, пока наконец отважные эллины не вырвали его из рук врагов (при этом они четыре раза обращали в бегство врага). Битва же продолжалась до тех пор, пока не подошли персы с Эпиальтом. Заметив приближение персов, эллины изменили способ борьбы. Они стали отступать в теснину и, миновав стену, заняли позицию на холме... Здесь спартанцы защищались мечами, у кого они еще были, а затем руками и зубами, пока варвары не засыпали их градом стрел, причем одни, преследуя эллинов спереди, обрушили на них стену, а другие окружили со всех сторон» (Herod. Hist. VII. 223).

Уже окруженные, уже обреченные, спартанцы вступили в жестокое сражение, в котором истребили тысячи персов (современные историки утверждают, что 20 тысяч), в котором до последнего дрались мечами, зубами и руками, и лишь после этого, очень дорого продав свои жизни, пали все до последнего человека, покрыв себя не увядающей в веках славой.

И вот здесь-то создатели «300» и приоткрыли нам всю уязвимость американского «супергероизма». Вместо великого исторического сражения отважного отряда в соотношении 1:1000 при потерях противника 20:1 короткое и невыразительное опереточное самоубийство супергероев, способных действительно драться только с надежно прикрытым тылом. О том, чтобы кино-Леонид и кино-спартанцы могли продержаться в безнадежном сражении целый день, не может идти и речи, это немыслимо, это просто отсутствует в горизонте голливудского мышления и, в значительной степени, американского мышления вообще.

Теперь достаточно сравнить это с образом стойкости, культивируемым в русской воинской культуре — от самоубийственной атаки в тыл Батыя отряда Евпатия Коловрата и «злого города Козельска» до безнадежного сопротивления «котлов» 1941-го, день за днем выжиравшего отведенное на операцию «Барбаросса» время.

«В воле вашего величества бить русских правильно или неправильно, но русские не побегут!» — якобы сказал Фридриху Великому фельдмаршал Кейт во время Семилетней войны. Самому Фридриху пришлось сделать после Цорндорфа аналогичное резюме: «Русского солдата мало убить, его надо еще и повалить». Вскоре при Кунерсдорфе Фридрих лишился, казалось бы, уже гарантированной победы именно благодаря невероятному упорству русских солдат, засевших на высоте Шпицберг.

Именно «спартанская» повышенная сопротивляемость, нечувствительность к деморализации и панике, проявляющаяся на лучших страницах русской военной истории, и является одним из тех факторов, которые обеспечили России ее великодержавие и исключительную роль в мире.

Так что, Борис, — ты прав! Мы — спартанцы.