Апелляции к античности нормативны для классической европейской политической культуры, и хорошо, что кому-то еще хватает образования к ним прибегнуть. Противоположение дисциплинированной и милитаризованной Спарты с ее несгибаемыми воинами, выражающимися предельно лаконично, и демократических, культурно утонченных Афин, в которых расцветают искусства, литература и философия, — это одна из фундаментальных «осей» в восприятии нами древней Эллады.

Нельзя не отметить, что Джонсон своим заявлением одним махом существенно повысил место России в этой антикизирующей координатной сетке. Лет двести назад его предшественники по посту сравнили бы нас с дикими ордами из ледяной Тартарии, лет сто назад они сравнили бы нас с деспотическим персидским царством, угрожавшим эллинской свободе.

И тут вдруг Спарта — то есть один из двух идеологических и символических полюсов внутри эллинского мира, то есть, на самом деле, единой культурной и духовной системы с Афинами. По Джонсону, Россия оказывается одним из аспектов европейской цивилизации, да, мрачным с точки зрения лондонских либералов, но неотъемлемым и по сути неуничтожимым — представить Элладу, где есть только Афины, но нет Спарты, попросту невозможно.

В XIX веке спартанское наследие закрепила за собой Германия (обзор историографии Спарты см. Печатнова 2001). Немецкие антиковеды, начиная с К. О. Мюллера, восхваляли Спарту как пример по-настоящему хорошего государственного устройства, как воплощение духа эллинской цивилизации, как «идеальный полис» (оценка Якоба Буркхардта). В немецких оценках той эпохи со Спартой, впрочем, соперничала в популярности античная Македония, и царь Филипп был популярней Ликурга.

На Британских островах сперва господствовал тот же подход, воспринятый от крупнейших историков и философов античности, как правило, высоко оценивавших Спарту. Парламентарий-тори Уильям Митфорд в своей «Истории Греции» (начала выходить в 1784 г.) превознес Спарту и с отвращением писал о демократических Афинах.

Однако затем английские вехи сменились — Джордж Грот, еще один MP (Member of Parlament) и основатель Либеральной партии, в 1846 году опубликовал ставшую чрезвычайно популярной «Историю Греции», в которой уничтожал всякое положительное значение образа Спарты, зато превозносил эллинскую демократию и Афины. Английский радикальный либерал ухитрялся восхвалять не только умеренных демократов типа Перикла, но и крайнего, Клеона, в самой античности получавшего исключительно отрицательные оценки. Именно Грот во всю мощь развернул напрашивавшуюся параллель между демократическими, торговыми и мореходными Афинами и либеральной, торговой и мореходной Англией.

Напротив, проспартанские симпатии в Германии укреплялись, достигнув вершины в эпоху «Третьего рейха» в работах одного из крупнейших немецких антиковедов Гельмута Берве (впрочем, Берве ухитрялся одновременно превозносить афинского вождя демократии Перикла, рассматривая его как афинского fuhrer).

Образ Спарты в немецкой историографии к тому моменту приобрел своеобразную законченность. Считалось, что спартанцы, дорийцы — это ветвь арийцев, сохранившая в первозданной чистоте древние нордические идеалы и порядки, а потому находившаяся на ступень выше прочих эллинов. Что спартанцы были обществом, в котором на первом месте стояли идеалы мужества, понимания свободы как долга, безусловной дисциплины. Они были одушевлены панэллинским национальным чувством, стремлением к свободе и независимости, подняли Элладу на борьбу с персами и были вождями в этой борьбе.

В Спарте развилось чрезвычайно гармоничное общество, суровое, но исполненное идеалов равенства между гражданами и высокого уважения к женщине, так контрастировавшего с забитым положением женщин в «просвещенных» Афинах. Понятно, что Спарта тут декорировалась под национал-социалистический идеал, но, впрочем, и дизайн последнего делался во многом «под Спарту». Если римские ассоциации прочно захватила Италия Муссолини, то Германия видела себя новой Элладой, но, конечно, спартанского, а не афинского образца.

Крушение Третьего Рейха стало и временем крушения престижа Спарты. Понятное дело, что победившие западные либералы воспринимали Спарту как синоним фашизма. «Застойный олигархический племенной режим, исключительно враждебный по отношению к личности», — так характеризовал Спарту австро-британский философ и ультралиберальный идеолог Карл Поппер.

Не отставали от них и советские коммунисты, видевшие в спартиатах жестоких эксплуататоров порабощенных илотов (впрочем, еще в дореволюционной русской историографии античности, создававшейся либеральной профессурой, невозможно найти никаких следов проспартанских настроений). Апокрифическая традиция сохранила, между тем, высказывание Сталина в передаче французского писателя Андре Мальро: «У нас есть и Спарта, и Византия. Когда Спарта, это хорошо» (Цит по: Андреев 2014: 272). Из формулы видно, что советский вождь не понимал ничего в Византии, но на очарованность спартанской легендой его хватало.

Исследователями, работавшими в послевоенный период, было справедливо обращено внимание на теневые черты Спарты. Ее общество покоилось на беспощадной террористической эксплуатации мессенских илотов, эллины поработили эллинов и жили в постоянном страхе перед восстанием — спартанское общество было обществом постоянной военной тревоги. Вопреки тезисам о равенстве всех спартиатов, на деле у власти стояли одни и те же роды, из поколения в поколение получавшие ключевые места в спартанском «сенате» — герусии, а затем и захватившие в безраздельное владение важнейший институт Спартанского государства — эфорат. Обращено было внимание на то, что, в то время как Афины создавали блестящие произведения литературы, искусства, театра, спартанское общество оказалось немым. В архаическую эпоху Спарту прославил ряд выдающихся поэтов и музыкантов — Фалет, Терпандр, Алкман, Тиртей, Хилон и даже Клейтагора — поэтесса-«лесбиянка» (то есть, последовательница поэтической традиции Сафо). Однако в классическую эпоху Спарта полностью онемела, сосредоточившись исключительно на военно-политическом господстве. Она производила лишь гремевшие по всей Элладе звонкие лаконические афоризмы ее полководцев.

Однако, как бы ни раздувался черный миф о Спарте, демонизировать ее до конца так никогда и не удавалось. Позитивное восприятие Спарты, ее идеализация и романтизация слишком крепко были вшиты в саму плоть древнегреческой литературной и интеллектуальной традиции. Как бы ни сгущать краски и не разоблачать, но читатель все равно встречал икону спартанского воспитания у Плутарха, ему все равно не избежать было высокой оценки спартанского государственного устройства Сократом, Платоном, Ксенофонтом, Аристотелем.

Наконец, ничего нельзя было поделать с царем Леонидом и его 300 спартанцами — то есть с образцом идеального подвига и абсолютного самопожертвования ради отечества, закрепившимся в сознании любой из культур европейского круга. Можно было сколько угодно рассказывать, что держала персов у прохода довольно большая греческая армия, отпущенная Леонидом лишь после того, как враги зашли с тыла; что с каждым спартанцем было несколько илотов (но вот ведь что удивительно — эти рабы не сбежали к персам, а умерли рядом с господами); что в конечном счете никакого стратегического значения эта жертва не имела, а настоящую победу одержал афинский в своей основе флот при Саламине. Но все это — лишь мышиное покусывание грандиозной легенды, равных которой человечество знает не так уж и много.

Спартанцы — одни из немногих безоговорочных героев современной массовой культуры. Вышедший в 1962 году прекрасный исторический фильм «300 спартанцев» вдохновил художника Фрэнка Миллера на создание графического романа, в свою очередь вдохновившего Зака Снайдера на фильм «300» — малоисторичный, но впечатляющий художественными решениями мужской блокбастер, которому толерантные критики до сих пор припоминают «сексизм, расизм, милитаризм и гомофобию».

Но что же все-таки нам следует знать о реальной древней Спарте, и насколько сопоставление с нею современной России уместно и справедливо?