Трагедия и комедия не «примиряют» с безнадежной жизнью, но преодолевают чувство пессимистической обреченности. Пессимизм был плодом софистического, а затем сократического рационализма, так сказать, самопожирания идеи «человеческого закона», оторванного от небесной справедливости. Такой закон оказался неосуществим (как и предупреждал Софокл в «Антигоне»). И именно поэтому его сторонникам жизнь, не подчиняющаяся их воле и разуму, стала казаться лишенной смысла.

«Эллинский пессимизм» — это пессимизм ребенка, который обижен на то, что вещи и взрослые люди вокруг не подчиняются его замыслам и желаниям и не укладываются в его кругозор. Его центральной категорией является έλπίς — надежда, которая одновременно и побуждает эллина к действию, и скрывает от него безнадежность и опасность этого действия, и жестоко обманывает. Наложившись на исходный «восточный» пессимизм, из круга которого в какой-то момент вырвалась греческая культура, освободившись от надежды — разоблачив ее как ложную категорию, как самообман, этот пессимизм и дал гремучую смесь гностицизма и манихейства, которым оказались больны и греческая философия, и все позднеантичное мировоззрение. Эту-то смесь упадочных идей и принял в восторге за квинтэссенцию эллинского духа Ницше.

Так появился образ унылых, вечно несчастных греков, которые, однако, преодолевая свою унылость, почему-то развивают сумасшедшую активность, хотя никакого смысла в этой активности не видят. С этим странным, абсурдным образом пора бы уже распрощаться.

При всех своих недостатках «классический» образ античности в чем-то ближе к оригиналу, чем хтонический «ницшеанский». Точнее, ошибка классицизма была совсем не там, где ее увидел Ницше. Классицисты заблуждались, приписывая грекам слишком гармоничный характер.

«Пластичность» и устремленность к равновесию греческой культуры были не следствием изначальной внутренней уравновешенности, а, напротив, — обузданием слишком мощного аффекта, слишком яркой жажды деятельности и слишком фантастичной мечтательности. Эллины более чем кто-либо из народов древности были склонны к самообману и ложным надеждам и к связанной с ними лихорадочной активности. Замечая сами за собой эту черту, они, однако, не только и не столько подвергали себя пессимистической самокритике, сколько научились нейтрализовать этот свой аффект через последовательное проведение в культуре принципа умеренности. И, что не менее важно, осуществляли технологизацию своего аффекта. Мудрость посредством искусства превращала мечты и прельщения в конкретные стратегемы, с помощью которых эллин достигал своих целей и торжествовал над хаосом.

Не случайно именно битва с хаосом и его воплощениями становится главной темой скульптурного украшения греческих храмов и алтарей — вспомним подвиги Геракла, украшающие метопы храма в Олимпии, и битву лапифов с кентаврами, украшающую его западный фронтон, — и она же становится одной из тем для метоп Парфенона, наряду с амазономахией и гигантомахией, последняя станет позднее темой Пергамского алтаря.

Мы не поймем и остроты переживания греками своего отличия от варваров, если не учтем, что это было не только противопоставление свободы рабству, но и противопоставление хитроумного и деятельного оптимизма статичному пессимизму.

Эллинской стихией были не уныние и печаль, а питаемая преодолением слепых надежд напряженная борьба — агон (причем за пределами собственно военной сферы — нелетальный агон), который мудрость преобразовала в искусную стратегему, направленную на достижение победы.

Большая степень веры в возможности и могущество человека вряд ли была возможна в дохристианском мире, где еще не прозвучала благая весть о победе Распятого и Воскресшего над Адом.