Как и всякая существенная реальность, выступающая объектом гуманитарного изучения, цивилизация подобна слону, обсуждаемому слепыми мудрецами. Кто-то ощупывает ногу и говорит, что слон подобен баобабу. Кто-то хватается за хобот и убежден, что слон подобен змее. Кто-то, обнаружив длинные острые бивни, приходит к убеждению, что слон — это холодное оружие. Наконец, кто-то нащупывает теплую шерсть и догадывается, что перед нами вообще не слон, а мамонт.

Ученых, исследующих природу цивилизаций, можно условно разделить на три большие группы, по тому, с какой стороны они смотрят на слона.

Одни, можем назвать их мудреным словом «энвайроменталисты», или более простым — географисты, разделяют оценку Фернана Броделя: «Говорить о цивилизациях — значит говорить о пространствах, землях, рельефах, разнообразии климата, растительности, животного мира, об унаследованных и приобретенных преимуществах» (Бродель 2008: 39). Сторонники этого подхода, а тут и Лев Мечников, и Арнольд Тойнби, и сам Бродель, и Джаред Даймонд, и Фелипе Фернандес-Арместо, рассматривают цивилизацию как систему адаптаций к природной среде, в большей или меньшей степени следуя тойнбианской парадигме «вызова и ответа».

Другие рассматривают цивилизацию в соответствии со старомодным, но оживленным на новом витке Норбертом Элиасом подходом: цивилизованность — это обуздание аффектов и страстей, система самоконтроля и контроля за поведением, вежливость. Впрочем, фрейдистская революция в науках о поведении не прошла даром, все чаще взгляд на цивилизацию показывает, что важнее в ней не то, как человек обуздывает свои аффекты, а то, что так и остается необузданным. В конечном счете, разве не страсть и вражда движут историю? С этим, пожалуй, согласились бы и Конрад Лоренц, и Борис Поршнев, и Лев Гумилев.

Наконец, третий подход к пониманию цивилизации уже более столетия остается самым популярным — это взгляд на нее как на совокупность важнейших символов, формирующих матрицу культуры и задающих параметры «коллективного мышления». В этом лагере исследователей мы обнаружим и Николая Данилевского с Константином Леонтьевым, и Освальда Шпенглера, и Питирима Сорокина, и Шмуэля Эйзенштадта, Сэмуэля Хантингтона, Вадима Цымбурского. Все они в той или иной форме рассматривают цивилизацию как систему символов, кодирующих, по выражению Эдварда Шилза, «центральную зону культуры».

Главное содержание этой центральной зоны задается сакральной вертикалью, определенным религиозным мировоззрением и культом. «Религия... -резюмирует Бродель, — представляется наиболее сильной характерной чертой цивилизаций, она одновременно их прошлое и настоящее» (Бродель 2008: 52).

Есть среди исследователей цивилизаций и те, кто, признавая их индивидуальное историческое лицо, гораздо больше внимания уделяют процессам культурной диффузии, то есть взаимопроникновению изобретений и технологий, идей, стилей и мотивов. Таковы Уильям Мак-Нил или наш соотечественник, неомальтузианец Сергей Нефедов. Особое внимание они уделяют прогрессу и распространению военных технологий, которые задают мировой истории вектор глобальности.

Где-то рядом находится и парадигма сторонников мир-системного анализа, от Фернана Броделя до Иммануила Валлерстайна и Джованни Арриги, отводящих роль этого глобализирующего фактора экономике и транснациональной торговле между «мирами-экономиками», подозрительно напоминающими все те же цивилизации.

Никакого принципиального и неразрешимого противоречия между этими группами исследователей при рассмотрении «слона» — нет.

Разумеется, цивилизация — это определенная программа освоения большого пространства. Никаких маленьких цивилизаций, карликовых цивилизаций не бывает, хотя и бывают цивилизации, как нынешняя западная, с глобалистскими притязаниями. Но в основе цивилизации и в самом деле лежит вызов пространства, и программа ответа на него, использования даваемых пространством преимуществ, превосхождения трудностей и в конечном счете достижения независимости от среды.

Разумеется, цивилизация — это определенный этос и программа установления контроля над инстинктами и аффектами. Состояние, противоположное дикости. Через цивилизованные нормы жизни человек только и становится человеком. И не случайно, что в XVIII веке там, где сейчас мы говорим «цивилизованность», «гуманность», «вежливость», М. М. Щербатов или М. В. Ломоносов сказали бы «людскость». Но то уникальное сцепление природной страсти и выработанной в споре с нею людскости дает уникальный характер, который в каких-то элементах сокрыт на глубине генетической памяти и младенческого воспитания, а в каких-то свободно воспитывается и передается через литературу, искусство, повседневный опыт сожития и общения.

Разумеется, цивилизация — это существование в ритме «длительной временной протяженности». Мы можем считать присущими цивилизации лишь те явления, которые переживают века и тысячелетия, которые не разъединяют, но связывают разные периоды истории одной и той же общности. Часы наций, государств, культур, могут лететь быстро — часы цивилизации идут очень медленно.

Разумеется — цивилизация — это технологический поиск, совершенствование экономических институтов, порыв к знаниям. Да, любой из этих аспектов может быть транслирован от одной цивилизационной общности к другой, причем война и торговля являются уникальными и сильными трансляторами: совершенствуй свое оружие или умри, совершенствуй свои производительные силы или вылетишь в трубу. Но именно потому, что и знания, и техника легко передаются, большинство изобретений и открытий делаются лишь один раз.

Нужно было достичь плотности и напряженности технологического соревнования европейских народов, чтобы стали возможны такие феномены, как параллельный поиск в радиосвязи Попова, Теслы и Маркони. Но уже история лампы накаливания — это цепь последовательных, а не параллельных изобретений. После того, как Шпенглер разрушил миф о единой универсальной математике, невозможно отрицать, что даже в таких универсальных и легко поддающихся диффузии сферах, как вооружения, технологии, наука, экономика, существует и уникальное цивилизационное лицо, и национальный стиль.

Разумеется, цивилизация — это система религиозных смыслов и культурных символов. Причем система, не выводимая ни из природного, ни из аффективного начал. Природа Нила могла подсказать идею умирающего и воскресающего божества, но никак не волю к бессмертию через сохранение тела, выраженную в погребальном культе фараона, воздвигшем великие пирамиды. Центральное «послание» египетской цивилизации, как и любой другой, выглядит таинственным.

Центральная культурно-символическая идея цивилизаций — не продукт среды. Она представляет собой, в известном смысле, откровение. И в центре этого откровения — порыв к бессмертию, страстный протест человеческого существа против смерти, разрешаемый в ту или иную культурную формулу. Бессмертие, через причастие божеству, через память и славу людские, через погребальный ритуал, а где-то, как в раннем буддизме, через отрицание жизни и абсолютизацию смерти.

В конечном счете, как выражался Вадим Цымбурский, «Цивилизация — это особое человечество на своей особой земле, осененное сакральной вертикалью, совокупностью верований, которые соотносят существование этого человечества с последними смыслами и причинами бытия человеческого рода»[3].

Каждое особое человечество, как и человечество целокупное, стоит перед лицом определенного набора проблем, связанных с пережитой человеческим родом онтологической катастрофой. Можно по-разному относиться к фактической историчности описания этой катастрофы в Библии, но нет никакого сомнения в том, что перед нами система исчерпывающих метаисторических символов.

Грехопадение — и отчуждение человека от Бога и от природы, низвержение в смертность и трудную борьбу за пропитание, обреченность на умственную, биологическую и нравственную ограниченность. Каиново протоубийство, и начало подхлестываемой взаимной завистью бесконечной кровавой борьбы между представителями рода людского, действие в человеческой истории радикального хитроумного и многоликого зла и в то же время запущенный убийственный маховик военного прогресса. Всемирный Потоп, и упразднение остатков человеческой власти над природой, и появление новой земли, неподвластной ни магии, ни исполинскому нечестию — кратко живущие люди обречены охоте и мясоедению для пропитания. Вавилонское столпотворение и взаимное отчуждение языков, народов и рас, рассеянных по земле, более уже не склоняемых на общее зло и обреченных на вечное взаимное противоречие, состязание и вражду.

Библейская история ставит человека перед фактом его реального исторического состояния и в то же время предлагает определенное объяснение его недовольству своим положением в мире. Ведь в самом деле, как-то надо объяснить тот факт, что человек (результат серии прижившихся в среде случайных мутаций) не только не счастлив своими преимуществами над животными, деревьями и камнями, но, напротив, — обречен на непрестанное страдание, связанное с переживанием своей смертности, своей ограниченности, своей отчужденности от ощущаемой в себе лучшей природы.

Как отмечал русский философ Виктор Иванович Несмелов:

«Человек неизбежно вступает в замкнутый круг загадочных противоречий. Он сознает, что в пределах и условиях наличного мира он живет именно так, как только и можно ему жить по физической природе. И в то же самое время он сознает, что эта единственно возможная для него жизнь не соответствует его духовной природе. Между тем, та идеальная жизнь, которая бы соответствовала его духовной природе, не может быть достигнута потому, что она противоречит условиям физической жизни. В сознании и переживании этих взаимных противоречий человек необходимо приходит к сознанию себя как загадки в мире» (Несмелов 1898: 223).

Человеческая история является пространственно-временным континуумом для решения этого противоречия. Народы и нации — коллективными деятелями по поиску такого решения. Цивилизации — пространством решений. Каждая цивилизация содержит свой ответ об истинном человеческом бытии и набор способов его достижения. Как умножить знание? Как найти пропитание? Как продлить жизнь? Как победить смерть? Каждая цивилизация, тем она и отличается от небольших локальных культур, имеет полную линейку ответов на все эти вопросы, предполагает, что в ее рамках человек настолько может приблизиться к своей подлинной природе, настолько очеловечиться, что основное противоречие получит близкое к идеальному разрешение.

Цивилизация — это формула истинного человека в его взаимоотношениях с природной средой, в познании самого себя, в избавлении от материальных тягот и в выражении творческого восторга, в защищенности от агрессии других людей и в устремлении к Богу. Цивилизация — это те коллективные структуры — политические, религиозные, коммунитарные, через подключение к которым человек получает свой социальный экзоскелет.

Уместность или неуместность приписывать той или иной геополитической и геокультурной общности статус цивилизации следует из полноты предлагаемой ею формулы истинного человека. И в этом смысле не может быть сомнений — русская цивилизация существует, поскольку ее формула отличается исключительным богатством и полнотой, а ее ответы порой существенно разнятся с ответами других цивилизаций (Холмогоров 2016).

Обозрев разные интерпретации понятия «цивилизация» теми или иными авторами, учтя множество частных замечаний по тем или иным вопросам и комментариев к чужим идеям, благонамеренный читатель вправе спросить: «А что же все-таки сам автор думает о цивилизации и как ее определяет?» Постараюсь коротко ответить на этот вопрос.

Прежде всего, цивилизация — это совокупность материальных и духовных свойств, которые отличают человека от животного. В этом смысле и орудия труда, и оружие в материальном мире, и знаки с идеями, которые могут быть описаны нами как нематериальные орудия — все это составляет цивилизацию.

К примеру, прямохождение — это биологическое свойство человека. А вот осанка, как указывал еще Шпенглер, это часть стиля цивилизации. Генетические особенности людей — включая, к примеру, склонность к безумию, это биология, а вот отношение общества к безумию, некогда столь блистательно исследованное Мишелем Фуко (Фуко 2010), когда в одну эпоху безумцы почитались как пророки и юродивые, а в другую их начали запирать в клиниках, — это характеристика цивилизации.

Поскольку человек начал отличаться от своей биологической природы с самого начала своего бытия в качестве человека, то в этом смысле цивилизация существует всегда. Причем и в библейской перспективе — вспомним, что в раю Адам нарек животным имена, то есть создал определенную знаковую систему, а согрешив, Адам и Ева первым делом сделали себе опоясания, то есть одежду, — начали создание материальной культуры. То же вам скажет и любой эволюционист — мы отличаем человека от нечеловека среди его предполагаемых палеонтологических останков прежде всего по наличию сопровождающих орудий, то есть материальной культуры, ее наличие подтверждает с определенностью, что перед нами гоминид.

И в эволюционистской перспективе тоже говорить о цивилизации приходится очень рано. Когда говорится о «мадленской цивилизации», или «цивилизации охотников на мамонтов» эпохи Ледникового периода, тут нет серьезного преувеличения. На стоянке Костенки в Воронежской области обнаружены долговременные поселения этих охотников с домами, построенными из мамонтовых костей, не только многочисленные орудия труда, но и произведения искусства. Высокого уровня достигло искусство и во многих других местах в этот период, и, напротив, с наступлением так называемого «кризиса верхнего палеолита» и мезолита уровень искусства сильно упал. То есть долгосрочный и обильный источник питания — охота на крупного зверя, дал возможность этим людям получить некоторые важные признаки цивилизации — долговременную оседлость, которая позволяла создать богатую материальную культуру и искусство.

Цивилизация — это та благословенная (и богоданная — рискну настаивать) неестественность, которая делает нас людьми.

Но все-таки в более узком смысле цивилизация — это только высший уровень развития культуры. К примеру, американский антрополог Льюис Генри Морган (1818–1881), создатель чрезвычайно влиятельной в XIX веке концепции, выделил три стадии развития человечества: дикость — варварство — цивилизация. Первую стадию он связывал с охотой и собирательством. Вторую с началом земледелия и скотоводства, появлением частной собственности. Наконец, цивилизация появляется одновременно с городом, государством и письменностью.

То, что понятие «цивилизация» относится, прежде всего к городскому обществу, заложено в саму его этимологию. Латинское слово «civilis» характеризует гражданина как городского жителя, как члена гражданской общины — «civitas». Блаженный Августин назвал свой труд о противостоянии царств земных и Царства Небесного «De Civitate Dei» — о Граде Божием.

В этом смысле цивилизованные, городские общества четко осознают свое родство и противопоставляют себя обществам варварским. Слово «варварство» как антоним «цивилизации» тоже претерпело определенные метаморфозы. Вначале древние греки называли «варварами» всех не-эллинов, поскольку, по их мнению, они лопотали нечто непонятное, вроде «варвар». Апостол Павел в послании коринфянам писал: «Если я не знаю значения наречия, я для говорящего буду варваром, и говорящий будет варваром для меня» (1 Кор. 14:11).

В ходе войн с персами эллины начали вносить в понятие о варварах некоторый этический и культурный аспект — варвары не понимают, что такое свобода, склонны к деспотизму. Но никакой мысли об однозначном своем культурном превосходстве у греков не было — достаточно сказать, что к варварам относили египтян, к которым возводилось большинство наук и искусств.

Четкое противопоставление концептов (но не слов) цивилизации и варварства появилось у древних римлян. С одной стороны, был высокоразвитый Imperium Romanum, то есть развившаяся до огромной державы римская Civitas. А, с другой, те самые варвары — примитивные и простодушные.

Поскольку никаких по-настоящему цивилизованных соседей у Римской Империи не было, и она всех поглотила, даже Персию на тот момент подчиняли диковатые полуварвары парфяне, то оппозиция имперского и не имперского пространства означала оппозицию высокой культуры и примитивной простоты. Причем простоту многие римские авторы сперва оценивали положительно. Например, Корнелий Тацит, описывая, как под влиянием политики наместника Агриколы жители завоеванной римлянами Британии начали учить латынь, облачились в тогу, пристрастились к портикам, баням и изысканным пиршествам, горестно замечает: они называли humanitas, то есть «людскостью», то, что было на деле порабощением (Tac. Agric. 21).

Так было открыто, что цивилизация может порабощать варваров. Зато варвары могут разрушать цивилизацию, и вскоре римляне в этом убедились, когда в ходе Великого переселения народов варвары разрушили Западную Римскую Империю практически полностью, а Восточная, Византия, прожила тысячелетие, непрерывно отбиваясь от новых и новых волн нашествий. Упадок культуры, огрубение нравов — вот что теперь начало связываться с варварством, и оппозиция «цивилизация-варварство», отчасти дополняемая оппозицией «христианство-язычество», на концептуальном уровне сформировалась.

Сущность этой оппозиции можно выразить так. Цивилизованные общества создают свою устойчивую городскую культуру и живут своим трудом. Варвары не развиваются, а когда хотят воспользоваться благами цивилизации, предпочитают их грабить, а цивилизацию разрушать. Критерием выделения варварских обществ является высокая роль экзоэксплуатации цивилизованных обществ, набеговой экономики, в их экономической модели. Конечно, можно отметить, что и цивилизация грабила варваров: римляне разрушили цивилизацию кельтов, на которую смотрели как на варварскую (хотя в нашем понимании она таковой не была), просвещенные португальские и английские мореплаватели покупали рабов на африканском берегу и продавали их в Америке.

Но не будем слишком политкорректными. Да, цивилизованные общества, безусловно, паразитируют и на варварских народах, и на других цивилизациях. Скажем, колониальная система XIX века была господством Европы над другими цивилизациями, которые не успели скакнуть в военно-техническую революцию. Однако колониальная система подтолкнула вверх развитие всех народов, которые были способны развиваться — вспомним скачок, который сделали, овладев западными технологиями, Китай, а теперь и Индия. То есть цивилизация — это созидание, достигается ли оно за свой счет, или за чужой. Варварские же вторжения отбрасывают развитие назад, порой — исторически убивают целые регионы, как нашествия кочевников убили древнюю Месопотамию, разрушение ирригационной системы которой привело к необратимому засаливанию почв. Можно вспомнить и о том, как, несмотря на все ламентации евразийцев, варварское вторжение затормозило развитие Руси.

Итак, цивилизации во множественном числе, — это общества городские, государственные и письменные, достигшие высокого уровня развития. Варварские общества — это общества, для существования которых необходимо соседство с цивилизацией (чаще всего выражающееся в ее агрессивной экзоэксплуатации варварами).

Постоянные жилища и культуру охотников на мамонтов можно было назвать «цивилизацией», поскольку никакой высшей формы общежития в ту далекую ледниковую эпоху не существовало.

А вот можно ли называть «цивилизациями» сообщества арктических охотников на морского зверя или тропических охотников за жемчужинами, как это делает, к примеру, Фернандес-Арместо? Позволительно усомниться. С одной стороны, у них есть своеобразие в том, как устроена их жизнь, но, с другой, объем их культуры настолько невелик и примитивен, а сами они настолько неустойчивы, что если питающий их экономический источник прервется — уйдут морские звери или исчезнут моллюски, то исчезнет и само сообщество и его культура.

Настоящие цивилизации отличаются от таких обществ тем, что работают не с каким-то конкретным аспектом географического пространства, а со всей его полнотой, используя самые фундаментальные его свойства — реки, климат, почвы, все биоресурсы и полезные ископаемые. Цивилизация — это огромный набор способов адаптации к этому пространству, а главное — этого пространства к себе. Если локальная культура подстраивается к географии, то цивилизация в значительной степени подстраивает пространство под себя, втягивает природу в свое большое культурно-символическое тело.

Второе отличие цивилизаций от локальных культур в том, что цивилизация дает человеку ответы на все вопросы его существования — от «что мне завтра есть» и «как мне правильно сидеть» до «в чем смысл жизни», «что такое красота» и «кто такой Бог». Цивилизация содержит полноту ответов и решений на все возможные запросы человека. И в совокупности эта полнота ответов образует определенный жизненный идеал, если угодно — образ Царствия Божия в той степени, в которой его можно воплотить на земле.

Понятно, что эти идеалы могут быть принципиально разные. Одно дело, когда мироздание мыслится поддерживаемым кровавыми жертвами пленников богу Уицилопочтли, и другое дело, когда в центре мироздания Бог Творец, который пришел, чтобы быть принесенным в жертву за всех пленников и тем выкупить их из плена.

Вспомним стихотворение Тимура Кибирова на Вербное Воскресение: «Их-то Господь — вон какой!», где проводится своеобразное сравнение четырех мировых религий — христианства, ислама, буддизма и религии «века сего». Мы видим четыре разных идеала, которые, понятное дело, не могут не пронизывать всего человека и не определять в той или иной мере все аспекты культуры — и художественное творчество, и этику повседневного поведения.

При этом для оценки цивилизации не имеет никакого значения, насколько изначально те или иные общества отличаются друг от друга и насколько совершенны люди в исполнении диктуемых идеалом предписаний. Важно не то, насколько высоким, прямым, красивым и плодовитым выросло то или иное дерево, а то, что эти деревья тянутся к разным солнцам.

Являются ли все эти цивилизационные солнца равночестными? Лично я в этом сильно сомневаюсь. Мне гораздо ближе ощущение Иосифа Бродского, выразившееся в написанном после посещения мексиканских пирамид стихотворении «К Евгению». Пусть оно и покажется кому-то, более политкорректному, чем я, несколько «расистским» и апологизирующим преступления колонизаторов (впрочем, не тем ли путем пошел Мэл Гибсон в своем великом «Апокалипто»?). Привожу отрывок из Бродского:

Барельефы с разными сценами,

снабженные перевитым

туловищем змеи неразгаданным

алфавитом

языка, не знавшего слова «или».

Что бы они рассказали, если б

заговорили?

Ничего. В лучшем случае, о победах

над соседним племенем, о разбитых

головах. О том, что слитая в миску

Богу Солнца людская кровь

укрепляет в последнем мышцу;

что вечерняя жертва восьми молодых и сильных

обеспечивает восход надежнее, чем будильник.

Все-таки лучше сифилис, лучше жерла

единорогов Кортеса, чем эта жертва.

Ежели вам глаза суждено скормить воронам,

Лучше, если убийца — убийца, а не астроном.

Вообще без испанцев вряд ли бы им случилось

толком узнать, что вообще случилось.

Таковы две больших реальности, определяющих своеобразие цивилизации — с одной стороны, разная географическая почва, с другой стороны — разные духовные солнца. Между этими двумя факторами мы и обнаруживаем огромное количество разных материальных и духовных явлений развитой городской жизни, которые несут на себе печать общности стиля.

Причем этот стиль — это не только стиль высокой художественной культуры, но и стиль поведения, стиль повседневной жизни. Несмотря на все разнообразие, несмотря на то что цивилизация постоянно заимствует элементы чужих стилей, он все равно уловим и быстро регенерирует, едва только внешнее давление ослабевает.

Поэтому определение цивилизации, к которому мы приходим, звучит так: Цивилизация — это доминирующий на определенном географическом пространстве стиль жизни городского общества, получивший санкцию со стороны высокой культуры [религии].

Данное определение позволяет нам избежать сразу двух опасностей. Во-первых, гипостазирования цивилизаций, придания им статуса едва ли не самосознающего и действующего исторического субъекта. Такими историческими субъектами являются народы — православная догматика даже выделяет ангелов-хранителей народов в отдельный класс небесных сил. А вот об ангелах-хранителях цивилизаций никто никогда не слышал. Но, во-вторых, это же определение позволяет нам избежать и номиналистического взгляда на цивилизации как на некий идеальный тип, полученный отвлечением сходных черт отдельных культур.

Цивилизация — это не некое отвлеченное мистическое существо, которое живет в истории независимо от своих конкретных представителей, но и не полученное путем абстрагирования понятие. Это фабрика идентичностей, которая делает каждого человека культуры тем, кто он есть. Эта идентичность, определяя поступки миллионов людей, задавая границы возможного и невозможного, придавая им упорство в отказе от заимствования, не может не ощущаться нами, когда мы смотрим на историю с высоты птичьего полета, как определенная историческая субъектность. Но осуществляется эта субъектность только через индивидуальный поступок носителя цивилизационной идентичности.

Цивилизация — это мы.