Обдолбанный мухоморами князь на грязном полу залезает на белокурую юную пленницу. На этот позор смотрят не только ее мать и отец, которых затем убивают, но и дружинники-варяги, бьющие мечами в щиты. Грязная сцена изнасилования Рогнеды стала кульминацией «исторического» фильма «Викинг». В некоторых кинотеатрах ленту показывают в двух вариантах, с изнасилованием и без, что существенно влияет на возрастную маркировку.

Историки, археологи, писатели, кинематографисты разнесли «Викинга» буквально на бревна, и автор этих строк внес свою, не такую уж скромную лепту (Холмогоров 2018: 53–76). И все-таки напористая реклама, атмосфера скандала и давление новогодней скуки сделали свое дело: фильм стремится ко все новым и новым кассовым успехам. Многие шли специально «на изнасилование», тем более что с его историчностью, в отличие от многих других сцен фильма, вроде бы не поспоришь.

Создатели «Викинга» выразились, мягко говоря, неточно, когда утверждали, что их сценаристом был Нестор. В настоящей «Несторовой летописи», то есть «Повести временных лет», никакого изнасилования Рогнеды нет. Начиная с самой ранней версии, надежно реконструируемой учеными Начальной русской летописи — той, которая отразилась в Новгородской Первой Летописи младшего извода, идущий под 978 годом рассказ о взятии Владимиром Полоцка и судьбе Рогнеды остается неизменным (НПЛ 2000: 125–126).

Летописец кратко рассказывает о том, как Владимир посватался к дочери правителя Полоцка Рогволода — Рогнеде. Она отказала, сославшись на его рабское происхождение, и заявила, что хочет выйти за брата Владимира — Ярополка, княжившего в Киеве. Владимир с большим войском взял Полоцк, убил Рогволода и его сыновей, а Рогнеду, уже собиравшуюся к своему киевскому жениху, взял в жены. Под 1000 годом ПВЛ также сообщает о смерти Рогнеды, названной «матерью Ярослава».

Мелодраматичная история позора дочери Рогволода — изнасилование ее Владимиром по приказу «злого гения» Добрыни на глазах отца и матери, попытка убийства ею Владимира из ревности, попытка Владимира казнить ее, прерванная маленьким Изяславом, и выделение ей и сыну удела в Полоцке — содержится в Лаврентьевской летописи, одном из древнейших сохранившихся летописных списков, созданном около 1370 года, где она читается на обороте 99-го листа под 6636 от сотворения мира (1128) годом в отдельной повести, посвященной происхождению сепаратного от Киева Полоцкого княжения (далее для простоты мы будем называть эту повесть «полоцкой легендой»).

Слово в слово эта же повесть читается и в Радзивилловской летописи, переписанной в конце XV века в Западной Руси, возможно, что и в том же Полоцке. Ее Радзивилловский (Кёнигсбергский) список украшен интересными миниатюрами-иллюстрациями, среди которых несколько посвящены и Рогнеде. Именно наличие миниатюр, воспринимаемых некоторыми исследователями как самостоятельный исторический источник, значительно повышает интерес читателя к информации этой летописи — еще задолго до кэролловской Алисы люди пришли к выводу, что книга без картинок и разговоров неинтересна.

Радзивилловская летопись является одним из трех иллюстрированных древнерусских памятников. Текстологические особенности Московско-Академического списка той же летописи, не имеющего миниатюр и содержащего ряд пропусков текста, который в Радзивилловском списке расположен между миниатюрами, заставляют предполагать, что иллюстрирован был уже общий для этого и для Радзивилловского списка протограф. Однако его миниатюры вряд ли были слишком древними: в Лаврентьевской летописи, совпадающей с Радзивилловской до 1205 года, никаких признаков иллюстрирования ее протографа нет. Так что миниатюры Радзивилловского списка не могут иметь более раннего, нежели XIII век, происхождения, а значит, в любом случае носят довольно условный, применительно к древнейшему периоду истории Руси, характер, не позволяющий ставить эти миниатюры слишком высоко в качестве исторического источника по древнейшему периоду истории Руси.

Сходство Лаврентьевской и Радзивилловской летописей объясняется учеными тем, что они восходят к Летописному своду, составленному во Владимире в 1205 году. В состав «Повести временных лет» история о публичном изнасиловании дочери Рогволода, повторюсь, не входит — и ни в одной летописи, кроме восходящих к Владимирскому Своду 1205 года, она не встречается.

«Полоцкая легенда» появляется в этих летописях не в связи с биографией Владимира, а в связи с ранней историей Полоцкого княжения, а потому ее статус как источника по истории Крестителя Руси сильно колеблется в зависимости от источниковедческой позиции историка. Н. М. Карамзин, несмотря на то что в молодости мечтал написать русскую историю с «яркими картинами», от включения в свою «Историю» этого сюжета воздержался, ограничившись лишь скептическим замечанием: «Справедливо ли сие гнусное обстоятельство? Нестор молчит о том» (Карамзин 1989: 280). Зато С. М. Соловьев уделяет этому сюжету несколько страниц, пространно объясняя позор Рогнеды гневом Добрыни, происхождение чьей сестры, а значит, и его собственное, она оскорбила своими словами о «робичиче» (Соловьев 1959: 171–173).

В современной историографии одни авторы, в основном научно-популярных изданий, следуют тем же путем, что и сценаристы «Викинга»: лихо переписывают полоцкую легенду в историю Владимира. Другие — осторожно оговариваются, что вот в позднейших источниках, сохранившихся в Лаврентьевской версии, есть и такой вариант истории. Третьи, после подробного разбора сказочных корней этой истории, с определенностью подчеркивают, что фольклорный и символический характер рассказа об изнасиловании дочери Рогволода «не позволяет расценить его как надежный исторический источник» (Милютенко 2008: 133). Но в целом некритический пересказ современными исследователями повествования Лаврентьевской летописи, «полоцкой легенды», как достоверно установленного исторического факта, является, увы, стандартным историографическим топосом.

Давайте попробуем разобраться в этом сюжете из ранней русской истории, который, как видим, может иметь далеко идущие политические последствия.

Сведения «Повести временных лет» о браке Владимира и Рогнеды — это рассказ об одном из эпизодов династической войны сыновей Святослава. Князь-завоеватель погиб в битве с печенегами у днепровских порогов в 972 году, но еще прежде, уходя с Руси, на которую не желал возвращаться, намереваясь княжить в Болгарии, он раздал сыновьям основные княжения: старшему Ярополку — Киев, среднему Олегу — Древлянскую землю, младшему Владимиру — Новгород.

Владимир был сыном князя Святослава и Малуши — ключницы (то есть заведующей домашним хозяйством) княгини Ольги. Отцом Малуши и ее брата Добрыни (будущей правой руки князя и былинного богатыря) называется «Малк Любечанин». Некоторых исследователей соблазнило созвучие его имени с именем убийцы Игоря — древлянского князя Мала, но это очевидная натяжка: Ольга, конечно, не стала бы держать детей уничтоженного ею убийцы мужа так близко.

Малуша, вероятно, была несвободной и не считалась ровней Святославу, поэтому поздние и малодостоверные источники, типа Никоновской летописи XV века, предлагают историю о том, что Ольга в гневе отослала Малушу в свое село «Будутину весь» (скорее всего, Выбуты под Псковом), где Владимир и родился. Но в ПВЛ ничего такого нет, Владимир впервые упоминается под 968 годом, когда Ольга с внуками осаждена печенегами в Киеве, и Владимир называется наравне с другими братьями.

Мог ли Владимир считаться «бастардом»? Видимо, нет, даже в христианской Западной Европе той эпохи разница «бастарда» и «законного сына» была весьма условна. Знаменитый Вильгельм Завоеватель, герцог Нормандии и покоритель Англии, также известен как «Вильгельм Бастард». Это значило, что брак его отца герцога Роберта и матери Герлевы заключен был не по христианскому, а по «датскому» праву — more danico, то есть традиционным обычаям скандинавов. Таким же обычаям, скорее всего, следовал и Святослав, женивший, к примеру, сына Ярополка на пленной греческой монахине. Поэтому и брак с Малушей, и рождение Владимира были вполне легитимны.

Любопытно, что Вильгельм стал в позднейших легендах Фландрии фигурантом истории, которая совпадает с историей Владимира и Рогнеды. Герцог посватался к Матильде, дочери графа Фландрии, но та ответила, что никогда не выйдет замуж за бастарда. Тогда, по легенде, Вильгельм прискакал во Фландрию, избил Матильду, бросил ее на пол и изорвал на ней платье шпорами (прозрачный намек на изнасилование). Разумеется, это выдумка от начала и до конца, Вильгельм и Матильда жили долго и счастливо, несмотря даже на попытки папы римского помешать их браку (Боюар 2012). Но эта зеркальная история позволяет лишний раз усомниться в полоцкой легенде: слишком уж типологически сходны обе сказки.

Под 970 годом Начальная летопись/ПВЛ рассказывает, как к Святославу пришли просить сына на престол новгородцы, угрожая иначе искать князя на стороне. «А бы пошел кто к вам», — якобы отвечает Святослав (систематическое издевательство над новгородцами — характерная черта ПВЛ). Ярополк и Олег отказываются идти на Север, и тогда Добрыня подговаривает новгородцев просить себе Владимира. Так Владимир становится новгородским князем.

У нас есть все основания не доверять этому анекдоту. Маленький Святослав при жизни Игоря сам считался новгородским князем, о чем свидетельствует трактат василевса Константина Багрянородного «Об управлении империей»: «приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы являются одни из Немогарда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии» (Константин Багрянородный 1991: 44–45). Да и позднее складывалось так, что Новгородом правил либо старший сын великого князя — Вышеслав, сын Владимира, Мстислав Великий, сын Владимира Мономаха, — либо, напротив, новгородский князь становился наследником Киева, как сам Владимир и его сын Ярослав. Новгород был престижным столом, возможно, более престижным, чем беспокойная Древлянская земля, доставшаяся среднему брату Олегу.

С этой земли, роковой для Рюриковичей, и началась кровавая распря между братьями. Когда-то, в 945 году, дружина князя Игоря позавидовала дружине Свенельда, воеводы, который, по сообщению «Новгородской первой летописи», имел право собирать дань с древлян и уличей. Игорь и дружина тоже решили пограбить древлян, причем дважды, что закончилось убийством Игоря возмущенными древлянами и их мятежом, жестоко подавленным Ольгой.

Тридцать лет спустя все снова началось со Свенельда, бывшего правой рукой Святослава, пытавшегося предостеречь того не ходить порогами, а теперь служившего Ярополку Святославичу. Сын Свенельда Лют въехал с охотой в Древлянскую землю. Это разъярило князя Олега Святославича, который, возможно, увидел тут притязание на возобновление прав Свенельда на древлянскую дань и поэтому Люта убил. Жаждущий мести Свенельд разжег распрю, и Ярополк пошел войной на брата, разбил его, после чего отступающий Олег попал в давку на мосту крепости Овруча и был сброшен в ров. Когда Ярополку удалось найти тело брата во рву, заваленное горой человеческих и конских трупов, он с упреком бросил Свенельду: «Вижь сего ты еже еси хотел!» Интересно, что после этого Свенельд в источниках не упоминается — очевидно, Ярополк не простил ему гибели брата и наложил на старого воеводу опалу.

Гибель Олега стала сигналом для Владимира, что так могут поступить и с ним. Он бежал за море и вернулся лишь через два года с сильной норманнской дружиной. Выгоняя посадников Ярополка из Новгорода, Владимир велел передать ему: «Володимер ти идет на тя пристраиваися противу бится». Тем самым молодой князь подчеркнул, что является истинным наследником рыцарских традиций Святослава, так же открыто предупреждавшего противников: «Иду на вы».

Именно в начале войны Владимира против Ярополка и произошла история с Рогнедой, лапидарно описанная в «Повести временных лет» (цитирую по Лаврентьевскому списку):

Посла ко Рогъволоду Полотьску глаголя хочю пояти тьчерь твою собе жене он же рек тьчери своеи «хочеши ли за Володимера» оно же рече «не хочю розути робичича но Ярополка хочю» бе бо Рогъволод пришел изаморя имеяше власть свою в Полотьске а Туры Турове от негоже и Туровци прозвашася придоша отроци Владимирови и поведаша ему всю речь Рогънедину и дъчерь Рогъволожю князя Полотьского. Володимр же собра вои многи Варяги и Словени Чюдь Кривичи и поиде на Рогъволода в се же время хотяху Рогънедь вести за Ярополка и приде Володимеръ на Полотескъ и оуби Рогъоволода и сына его два и дочерь его поя жене (Лаврентьевская летопись 1997: 75–76).

Полоцк на Западной Двине был важнейшим стратегическим пунктом, контролировавшим не только Западнодвинский торговый путь, но и речной переход между ведшей на север Ловатью и ведшим на юг Днепром. Добраться от Новгорода до Смоленска и Киева иначе, чем через притоки Западной Двины, было невозможно. Поэтому, если Полоцк находился во враждебных руках, Владимир оказывался заперт в Новгороде.

Вопрос о принадлежности Полоцка соперничающие братья пытались решить типичным средневековым способом: через брак с Рогнедой — дочерью правителя Полоцка скандинава Рогволода. Рогнеда сделала выбор в пользу, казалось, более надежного варианта — Ярополка, князя Киевского, а не в пользу молодого претендента, к тому же насмехаясь над «рабским» происхождением Владимира. В Полоцке начали подготовку к отправлению Рогнеды к Ярополку.

Этот планировавшийся брак не был лишен двойного дна. И дело не в том, что у Ярополка уже была жена «грекиня» — в конечном счете и Владимир уже был женат на чешке, родившей ему сына Вышеслава. Двойное дно состояло в том, что Ярополк к тому моменту активно вел переговоры с германским императором Оттоном II о браке с императорской родственницей, и не исключено, что в приготовление к этому браку был крещен, как минимум — оглашен. Так что пробыть «женой Ярополка» Рогнеде предстояло максимум несколько месяцев, после чего немецкие послы, конечно, строго следили бы за нерушимостью высокого династического союза. В этом смысле предложение Владимира было куда честнее.

А. В. Назаренко вслед за А. А. Шахматовым предполагает, что Полоцк был взят Владимиром намного раньше не только похода на Ярополка и взятия Киева, но и бегства Владимира за море после гибели Олега (Назаренко 2001: 370–371). Однако отнесение этого похода к 970 году Шахматов строит на очевидно ложной предпосылке (ниже мы покажем, почему она является ложной) о первенстве рассказа Лаврентьевской летописи перед рассказом ПВЛ. А поскольку предпосылка эта ошибочна, у нас нет никаких оснований существенно изменять хронологии «Повести», относящей взятие Полоцка и поход на Киев к 978 году, максимум допустимо растянуть эти события на два-три года.

Владимир вместе с Олегом выступает против Ярополка (975), Олег гибнет, Владимир бежит за море (976), Владимир возвращается и захватывает Полоцк вместе с предполагаемой невестой Ярополка Рогнедой (977), Владимир осаждает и берет Киев, Ярополк гибнет (978). Напротив, попытка А. В. Назаренко привязать события династической распри на Руси к событиям немецко-чешской войны 975–977 годов представляется вполне удачной (Назаренко 2001: 339–390). В этой связи становятся более понятными как брак Владимира с «чехиней», так и, вероятно, запланированный брак Ярополка с дочерью графа Куно из Энингена.

Ответ Владимира был решительным: услышав от своих посланцев речи Рогнеды, он собрал «большую коалицию», характерную для походов северян на юг, и сорвал отправление Рогнеды к Ярополку, взял Полоцк, казнил Рогволода и его сыновей-наследников, а на Рогнеде женился, после чего отправился на юг, где победил Ярополка силой, выманив его войско из Киева и заморив его голодом в городке Родне, а затем, прибегнув к обману, убил брата.

Женитьба Владимира на Рогнеде после взятия Полоцка интересна тем, что ее стратегические мотивы отпали, Владимир и так владел Полоцком по праву завоевателя. Можно, конечно, предположить, что полочане были так привязаны к династии Рогволода, что иначе нельзя было гарантировать их верность, но такая гипотеза касательно недавно появившегося в городе варяга-находника была бы чересчур смела.

Рогнеда жила с Владимиром если и не счастливо (что было, наверное, трудно при немыслимом количестве жен и любовных связей Владимира), то долго. Летописи числят за нею нескольких сыновей и дочерей, включая полоцкого князя Изяслава (умершего еще при жизни отца) и знаменитого Ярослава, после династической войны со Святополком ставшего известным на весь мир правителем Руси — героем скандинавских саг и византийских хроник, тестем французского, венгерского и норвежского королей. Род Рогнеды, таким образом, стал славен по всему миру, и все русские князья были ее потомками, ее потомками являются и все Бурбоны. Под 1000 годом «Повесть временных лет» сообщает: «Преставися Мальфредь в се же лето преставися и Рогънедь, мати Ярославля».

Вот из этой большой истории и предпринята попытка выкроить в «полоцкой легенде» маленькую историю о правах сепаратного княжества, для чего сухая летописная фактура и наполнена мелодраматизмом. Рассказ Лаврентьевской (и Радзивилловской) летописи об изнасиловании Владимиром полоцкой княжны выглядит так:

Роговолоду держащу и владеющу и княжащу Полотьскую землею, а Володимеру сущу Новегороде детьску сущю еще и погану и бе у него Добрына воевода и храбор и наряден муж сеи посла к Роговолоду и проси у него дщере за Володимера он же рек дъщери своеи «хощещи ли за Володимера» она же рече «не хочю розути робичича но Ярополка хочю» бе бо Роговолод пришел изъ заморья имеяше волость свою Полтеск слышавше же Володимер разгневася о тои речи оже рече «не хочу я за робичича» пожалиси Добрыня и исполнися ярости и поемше вои идоше на Полтеск и победиста Роговолода. Рогъволод же вбеже в город и приступивше к городу и взяша город и самого яша и жену его и дщерь его и Добрыня поноси ему и дщери его нарек еи «робичица» и повеле Володимеру быти с нею пред отцем ея и матерью потом отца ея уби а саму поя жене и нарекоша еи имя Гори-слава и роди Изяслава (Лаврентьевская летопись 1997: 299–300).

Начинается эта годовая статья с полоцких известий: «Преставися князь Полотьскыи Борис [Всеславич]...» А продолжается история дочери Рогволода еще более драматическим рассказом о том, что Владимир оставил ее ради иных жен. Она пытается убить мужа, а когда это не удается, жестоко его упрекает: «зане отца моего уби и землю его полони мене деля и се ныне не любиши мене и съ младенцем сим». Владимир хочет казнить ее и «повеле ею устроитися во всю тварь царскую якоже в день посага ея и сести на постеле светле в храмине».

То есть составитель повести уже забыл, что Владимир изнасиловал дочь Рогволода, и теперь князь требует от нее одеться в свадебные одежды и следовать свадебному ритуалу. Она же велит своему сын Изяславу, только что названному «младенцем», встать на пути отца с обнаженным мечом и тем самым посеять у Владимира сомнения в правоте своего поступка.

Посовещавшись с боярами, Владимир решает «воздвигнуть отчину ея», да еще и строит в честь сына город Изяславль. Заканчивается повесть следующим резюме: «оттоле мечь взимают Роговолжьи внуци противу Ярославлим внуком». То есть перед нами история о происхождении борьбы «Роговолжьих внуков» против Ярославичей, и в самом деле кипевшей весь XI век, особенно при князе Всеславе («Волхе Всеславиче» из «Слова о полку Игореве»).

Что сразу обращает на себя внимание в этом рассказе, вставленном в Лаврентьевскую летопись? Рогнеда ни разу не названа по имени. Она называется сперва дщерью Рогволода, потом Гориславой, а дальше и вовсе никак, безликим «она». Автор «полоцкой легенды» называет ее как угодно, но только не Рогнедой. Почему? Совершенно очевидно. Потому, что в той же «Повести временных лет» Рогнеда — это мать Ярослава...

Вся концепция легенды, обосновывающей вражду и особые права полоцких Изяславичей против киевских Ярославичей, рухнет, если окажется, что и Ярослав, и Изяслав — сыновья одной матери. Ярослав такой же точно «Роговолжий внук», и его потомки имеют те же материнские права на Полоцк. Поэтому «дщерь Рогволода» называется в «полоцкой легенде» как угодно, но не Рогнедой.

Даже самое поверхностное текстологическое наблюдение показывает прямую текстуальную зависимость «полоцкой легенды» от «Повести временных лет». «Ударный» момент обоих рассказов совпадает слово в слово: «он же рек дъщери своей «хощещи ли за Володимера» она же рече «не хочю розути робичича но Ярополка хочю» бе бо Рогъволод пришел изъ заморья имеяше волость свою Полтеск».

Вариантов тут только два. Первый: составитель «полоцкой легенды» 1128 года сочинил ее, взяв за основу известие Начальной летописи/ ПВЛ за 978 год. Второй: составитель ПВЛ взял за основу некий первоисточник, содержавший «полоцкую легенду», и сократил его, убрав Добрыню и «гнусные обстоятельства», но во Владимирский свод 1205 года, скопированный в Лаврентьевскую и Радзивилловскую летописи, история Рогнеды попала в первоначальном виде.

Второй точки зрения, как мы уже отметили выше, придерживался знаменитый русский филолог, академик А. А. Шахматов (Шахматов 2001: 181–182). Однако Шахматов предлагает в качестве аргумента переусложненную конструкцию, базирующуюся на предположении общего источника известий о Рогнеде Начальной Летописи/ПВЛ за 978 год и «полоцкой легенды» в Лаврентьевской летописи за 1128 год. При этом он даже не поставил вопрос о самом естественном способе, каким в Начальной летописи и Лаврентьевской летописи могли появиться эти общие фразы, — о создании «полоцкой легенды» путем тенденциозного расширения известия Начальной Летописи.

Предположения, что «полоцкая легенда» 1128 года составлена на основе известия Начальной летописи 978 года, Шахматов никак не опроверг просто потому, что он даже не поставил его на обсуждение.

Шахматов предположил, что история об изнасиловании является ранним новгородским известием, восходящим к гипотетической Новгородской владычной летописи. Это известие, по мнению Шахматова, следовало «непосредственно за предшествующим эпизодом (также перенесенным из Новгородского свода в Начальный свод) — эпизодом о добывании новгородцами князя. Этот эпизод, помещенный в Начальном своде и Повести временных лет под 6478 (970) годом, оканчивается словами: «и иде Володимеръ съ Добрынею уемъ своимъ Новугороду»; думаю, что непосредственным его продолжением являются те слова, что читаются перед эпизодом о добывании Рогнеды: «и седе въ Новегороде» (ср. 1128 перифраза: «и Володимеру сущу Новегороде») (Шахматов 2001: 182).

Утверждение Шахматова полно странных натяжек и противоречий. Во-первых, фраза «и седе въ Новегороде» не может являться прямым продолжением слов «и иде Володимеръ съ Добрынею уемъ своимъ Новугороду». Между этими словами повествование о Владимире делает несколько поворотов — Владимир бежит из Новгорода к варягам за море, возвращается в Новгород и изгоняет посадников Ярополка, поручив им передать брату объявление войны. Не существует никаких текстологических оснований разрывать связь между известием о бегстве и возвращении Владимира в Новгород и известием о походе на Полоцк — они и логически и стилистически едины.

Напротив, попытка присоединить к словам «иде Володимеръ съ Добрынею» полоцкую легенду 1128 года приводит к трудноразрешимым противоречиям. Если предполагать, что перед нами единая повесть о Владимире и Добрыне, лишь разнесенная причудами летописной работы по разным летописям, то невозможно объяснить ни значительного стилистического разрыва известий 970 и 1128 года, ни того, зачем автор известия 1128 года снова начинает характеризовать Добрыню, причем пышными, былинными, не соответствующими лапидарной манере 970 года словесами: «бе у него Добрына воевода и храбор и наряден». Известия 970 и 1128 годов не состыкуются между собой и не могут представлять собой вставку из общего первоисточника — «Новгородской владычной летописи» или какого-то еще. Известие 1128 года, очевидно, представляет собой литературную переработку первоначального сказания о Рогнеде. Причем наиболее очевидным кандидатом является не какой-то гипотетический протограф, а известие Начальной летописи/ПВЛ под 978 годом.

В истории дочери Рогволода, вошедшей в Лаврентьевскую летопись, ее составитель при редактуре первоначального текста известия Начальной летописи 978 года забывает «висящие концы». Витиевато сообщив «Роговолоду держащу и владеющу и княжащу Полотьскую землею», он затем оставляет выписанное из ПВЛ «бе бо Рогволод пришел изъ заморья имеяше волость свою Полтеск», сократив только упоминание Турова. Снова бросаются в глаза как стилистическая разница обоих упоминаний Рогволода, витиеватая церковная книжность в фрагменте 1128 года и довольно лапидарный и архаичный стиль начального летописца во фрагменте 978 года, так и бессмысленность их одновременного присутствия в одном тексте, если бы этот текст был первоначальной версией повести о Рогнеде, в то время как в ПВЛ представлено было бы сокращенное известие.

В известии ПВЛ 978 года информация о том, что Рогволод имел свою волость — Полоцк, осмысленна, так как нигде выше о статусе Рогво-лода не сообщается. В известии 1128 года «полоцкой легенде» Лаврентьевской и Радзивилловской летописи эта информация лишена всякого смысла, так как выше уже пышным книжным языком более позднего времени сообщено, что Рогволод держит, и владеет, и княжит Полоцкой землею. Гораздо более архаичная формула «имеяше волость свою Полтеск» торчит неловким заусенцем, выдавая, что составитель полоцкой легенды использовал текст Начальной летописи.

Чтобы читатель наглядней понял текстологическое соотношение повести о Рогнеде в ПВЛ и «полоцкой легенды», приведем такую аналогию. Представим себе, что в 1981 году в Москве в издательстве «Правда» публикуется книга «Дневник Татьяны Лариной». В предисловии сказано, что перед нами подлинный дневник дворянки XIX века, который Пушкин использовал в работе над «Евгением Онегиным», а затем скрыл от публики. Дневник содержит шокирующие подробности, смягченные Пушкиным в романе, и фразы типа «мне рано начали нравиться романы», «этот москвич в гарольдовом плаще изнасиловал Ольгу, бедный Ленский пытался за нее заступиться, но погиб смертью смелых» и т. д.

Нам будет совершенно очевидно, что автор фальсификации мнимого первоисточника использовал весьма характерные обороты пушкинского языка, выдающие, что это он списывал у Пушкина, а не наоборот. Ту же «ошибку» сделал и составитель «полоцкой легенды»: зависимость сочиненной им мелодрамы с изнасилованиями, убийствами и женскими слезами от суховатого первоисточника в Начальной летописи/ПВЛ слишком текстологически наглядна.

Автор добавил в сюжет Добрыню, заимствовав его из статьи ПВЛ о вокняжении Владимира в Новгороде (впрочем, поскольку Добрыня был популярным персонажем древнерусского эпоса, постоянно появляющимся рядом с Владимиром и в летописи, и в фольклоре, то появление его в легендарной, претендующей на известную литературность «полоцкой легенде» особенных объяснений и не требует). Добрыня понадобился в этой истории затем, чтобы вина за гнусное преступление не легла на самого Владимира (ему ведь еще предстоит выделить отчину Изяславу, а значит, нужно сохранить его авторитет).

Зато из версии ПВЛ составитель «полоцкой легенды» удаляет «отроков» — дружинников Владимира, которые слышат дерзкие речи Рогнеды и передают их князю. В «полоцкой легенде» 1128 года получается так, что Владимир слышит эти слова сам (когда? как? от кого?) и бежит жаловаться Добрыне, воспылавшему яростью на поношение дочерью Рогволода его, Добрыниной, сестры, и решившему отомстить ей большим позором.

Называние «робичицей», публичное надругательство на глазах отца и матери, переименование в Гориславу — все это нагромождение фольклорных подробностей очень мало вяжется со второй частью легенды, где княгиня посягает на убийство мужа. Она выступает здесь как законная жена и упрекает Владимира не в изнасиловании и позоре, а в захвате земли и убийстве отца, совершенных ради брака: «зане отца моего уби и землю его полони мене деля и се ныне не любиши мене и съ младенцем сим». В данном случае А. А. Шахматов совершенно верно обратил внимание на очевидное противоречие двух частей полоцкой легенды (Шахматов 2001: 181).

Дочь Рогволода во второй части «полоцкой легенды» выступает не как опозоренная рабыня, а напротив — как царица. Владимир «повеле ею устроитися во всю тварь царскую якоже в день посага ея и сести на постеле светле в храмине». То есть Владимир велит ей встретить смерть одетой в царские одежды, как в день свадьбы, что предполагает торжественный обряд, а никак не позорящее изнасилование.

Вторая часть «полоцкой легенды» ощутимо противоречит первой и, очевидно, имеет другое происхождение. История о покушении матери Изяслава на мужа — Владимира — локальная легенда, обосновывающая притязания Полоцкого княжества под властью Изяслава на особый статус среди Русских Земель. А вот история изнасилования — это своеобразный «приквел» к этой легенде, сочиненный полоцким (по всей видимости) летописцем на основе известия из ПВЛ с добавлением ярких подробностей.

Каким образом эта локальная легенда вообще сохранилась в русском летописании? Злую шутку сыграла ликвидация независимости Полоцка в 1129 году сыном Мономаха Мстиславом Великим. Он упразднил власть династии Изяславичей и сослал их в Византию (обычная для XII века форма устранения политических конкурентов на Руси). В качестве «трофеев» овладевшим Полоцком Мономашичам достались и местные летописи, которые были включены в летописание Переяславля Русского (Южного), послужившее основой для северного Владимирского летописания вплоть до Свода 1205 года.

Так «полоцкая легенда» дожила, наряду с официальной, до тех времен, когда историки стремились найти в летописях максимум сведений при минимальной критической оценке, а потому в большинстве своем (за исключением, как мы видели, Карамзина) отнеслись к «полоцкой легенде» с восторгом и без особой критики — ведь она давала именно то, чего так не хватало в большинстве русских летописей: драму, страсть, эмоции, женские слезы, постельные сцены, кровь и жестокость. Обычные для западных средневековых хроник, эти повествовательные элементы в русских летописях представлены крайне скупо, и «полоцкая легенда» — одно из редких исключений. Это должно было бы насторожить, но вместо этого история об изнасиловании Рогнеды начала путешествие от книги к книге, и вот добралась до киноэкрана.

Особое место тема насильственного брака Рогнеды и Владимира занимает у белорусских националистов, рассматривающих княжество Рогволода как «прото-Беларусь», брак Владимира и Рогнеды — как образ насильственной оккупации Россией, а предоставление Владимиром удела Изяславу и Рогнеде — как возвращение независимости.

Владимир Арлов и Змицер Герасимович, авторы широко продаваемого сейчас в республике красочного альбома «Страна Беларусь», безбожно контаминируя разные летописные версии и играя на нервах фанатов «Игры престолов», рисуют такую картину: «Полоцк был предан огню и разрушен, а Рогволод с семьей попал в плен. По приказу Владимира полоцкий князь, его жена и двое сыновей были убиты. Эти трагические события, известные как «кровавая свадьба», разыгрались около 980 года. Плененную полоцкую княжну Рогнеду Владимир против ее воли сделал своей женой» (Страна Беларусь 2013: 32). Однако даже белорусские националисты, заметим, посовестились повторять рассказ об «изнасиловании на глазах отца и матери», хотя приписали Владимиру другое преступление, которого в полоцкой легенде нет, — убийство жены Рогволода.

Зато «щедрые» российские кинематографисты решили не стесняться и показали, как русский князь насилует полоцкую княжну, которую играет актриса из Белоруссии, на глазах родителей, а затем их убивает.

Принудительный брак Владимира и Рогнеды был частью большой политической борьбы за киевский стол в конце 970-х годов. Не желая допустить, чтобы Полоцк через брак Ярополка с Рогнедой оказался под контролем соперника, Владимир после неудачного сватовства к Рогнеде захватил город силой. Брак с Рогнедой принес Владимиру немало детей, среди которых самым знаменитым стал Ярослав, «иже от Рогнеды родися» — как напоминала в XVI веке официозная «Степенная книга».

Рогнеда стала, таким образом, прародительницей всех Рюриковичей, правивших Россией до конца XVI века. Мало того, Рогнеда была предком по женской линии всех французских королей Капетингов — ее внучка Анна Ярославна стала королевой Франции, женой короля Генриха I и матерью короля Филиппа I. Ее потомками были Филипп Август, Людовик Святой, Филипп Красивый, Карл VII, Людовик XI, Генрих IV, Людовик XIV и даже король-гражданин Луи-Филипп.

Один из последних Рюриковичей — Иван Грозный — не без оснований считал Полоцк своей отчиной и относился к взятию этого города в Ливонскую войну как к важному достижению. Он ощущал себя потомком Рогнеды — не мнимой «Гориславы» полоцкой легенды, а подлинной Рогнеды «Повести временных лет» — жены Владимира и матери Ярослава.