В историографии междукняжеских отношений на Руси одно из главных мест занимает «ряд» Ярослава Мудрого. Относительно трактовки его значения существует две точки зрения, в рамках одной из которых выраженные в нем принципы представляются как политическая реформа, направленная на упорядочивание наследования столов (Н. М. Карамзин, Н. А. Полевой, А. М. Ф. Рейц, К. Д. Кавелин, В. О. Ключевский, Л. В. Черепнин, Н. Ф. Котляр, А. В. Назаренко и др.), а в рамках другой они считаются ординарным актом междукняжеских отношений (К. А. Неволин, М. Ф. Владимирский-Буданов, А. Е. Пресняков, С. В. Юшков, В. В. Мавродин, О. М. Рапов, П. П. Толочко, А. П. Толочко, М. Б. Свердлов и др.). Основанием для суждений о «ряде» Ярослава является рассказ, помещенный в летописях под 6562 (1054) г. (табл. 1).
Лаврентьевский список ПВЛ
(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 161–162).
Преставися великыи князь Русьскыи Ярославъ и еще бо живущю ему наряди сыны своа, рекъ имъ: «се азъ отхожю света сего сынове мои; имеите в собе любовь, понеже вы есте брате единого отца и мате-ре; да аще будете в любви межю собою, Богъ будеть в васъ и покоривыть вы противныа подъ вы, и будете мирно живуще; аще ли будете ненавидно живуще, в распряхъ и которающеся, то погыбнете сами [и погубите] землю отець своихъ и дедъ своихъ иже налезоша трудомь своимь великымъ, но пребываите мирно послушающе брат брата.
Се же поручаю в собе место столъ стареишему сыну моему и брату вашему Изяславу Кыевъ, сего послушаите эко послушасте мене, да то вы будеть в мене место, а Святославу даю Черниговъ, а Всеволоду Переяславль, [а Игорю Володимерь], а Вячеславу Смолинескъ».
И тако раздели имъ грады, заповедавъ имъ не преступати предела братняя, ни сгонити, рекъ Изяславу: «аще кто хощеть обидети брата своего, то ты помагаи егоже обидять». И тако уряди сыны своя пребывати в любви.
Самому же болну сущю и пришедшю Вышегороду разболеся велми. Изяславу тогда сущю <...>, а Святославу Володи-мери, Все[во]лоду же тогда сущю у отця, бе бо любимъ отцемь паче всее братьи, е же имяше присно у собе.
Ярославу же приспе конець житьа и предасть душю свою [Богу] вь суботу 1 поста святаго Феодора. Всеволодъ же спрята тело отца своего, възложьше на сани, везоша и Кыеву попове поюще обычныа песни, плакашася по немь людье [и] принесъ положиша и в раце мороморяне вь церкви святое Софье и плакася по немь Всеволодъ и людье вси.
Ипатьевский список ПВЛ
(ПСРЛ. Т. 2. Стб. 150–151).
Преставися князь Рускии Ярославь и еще живу сущю ему наряди сыны своа рекы имъ: «се азъ отхожю света сего, а вы, сынови мои имеите межи собою любовь, понеже вы есте братья одиного отца и единои матерь; да аще будете в любви межи собою, и Богъ будеть в васъ, и покорить вы противныа подь вы, и будете мирно живуще; аще ли будете ненавистьно живуще, вь распряхъ которающеся, то и сами погибнете, и землю отець своихъ и дедъ погубите, иже налезоша трудомъ великомъ, но послушаите братъ брата, пребываите мирно.
Се же поручаю в себе место столъ свои стареишому сынови своему, брату вашему Изяславу Кыевъ; сего по-слушаите, яко-же послушасте мене, да ть вы будеть вь мене место, а Святославоу Черниговъ, а Всеволоду Переяславль, а Вячеславу Смолнескь».
И тако раздели городы, заповедавъ имъ не преступати предела братня, ни сгонити, рекь Изяславу: «аще кто хощеть обидити своего брата, но ты помогаи егоже обидять». И тако наряди сыны своя пребывати в любви.
Самому же болну сущю и при-шедшю ему к Вышегороду разболеся вемли. Изяславу тогда в Турове князя-щю, а Святославу вь Володимире, а Всеволодъ тогда оу (во) отца, бе бо любимъ от-цемь паче всеа братьа, егоже имяше оу себе.
Ярославу же приспе конець житьа и предасть душю свою месяца февраля вь 20, в суботу 1 недели поста, вь святаго Федора день. Всеволодъ же спрята тело отца своего, вьзложивъ на сани и повезоша Кыеву попове по обычаю песни певше и плакашеся по немь людье, и принесъше и положиша в раце мраморяне въ церкви святыя Софея; и плакася по немъ Всеволод и людие вси.
Комиссионный список Новг. I летописи мл. извода
(ПСРЛ. Т. 3. C. 181–182).
Преставися великыи князь рускыи Ярославъ. Еще бо живу сущу ему, наряди сыны своа, рекъ имъ. «се, азъ отхожю света сего, сынове мои; имеите в себе любовь, понеже вы есте братья единого отца и матери. Да еще будете в любъви межи собою, богъ будет в васъ, покорить вы противныя и будете мирно живуще. Аще ли будете ненавистьно живуще, въ распрях живуще и которающеся, то погыбнете сами, и землю отець своих и дедъ своих испустошите, иже бо оне налезоша трудомъ великымъ; то пребываите мирно, послушающе брат брата.
Се же поручаю въ свое место столъ свои стареишему сыну моему, брату вашему, Изяславу Кыевъ; сего же послушаите, якоже вы послушасте мене, да тъ вы будет въ мене место; а Святославу даю Черниговъ, а Всеволоду Переяславль, а Игореви Володимирь, а Вячеславу Смолнескъ».
И тако рекши, раздели имъ грады; и заповеда имъ не преступати брату въ пределъ братинь, ни сгонити, рекъ Изяслава «аще кто хощеть обидети брата своего, то ты помагаи, егоже обидять». И тако уряди сыны своя пребывати в любви.
Самому же болну сущу и пришедшю Вышегороду, разболеся велми, Изяславу тогда сущу, а Святославъ въ Володимери, Всеволоду же у во отца тогда: бе бо любимъ отцемъ паче всея братья, егоже имяше присно у себе.
Ярославу же приспе конець житиа, и предасть душю свою месяца февраля, в суботу 1 недели поста, на святого Федора. Всеволодъ же, спрятавъ тело отца своего, возложи на сани, повезоша Кыеву попове, по-юще обычныя песни; и плакашася по немъ людие плачемь велиимъ зело; и абие принесъше, положиша его и в раце мороморяне вь церкви святеи Софьа и плакася по немь Всеволодъ и людье вси.
Критическую оценку летописному рассказу впервые дал С. М. Соловьёв, который выразил сомнение в достоверности Ярославова «ряда», отметив, что «если внимательно вглядеться в это место, то нельзя не признать его позднейшим сочинением именно по тем словам, которые летописец влагает в уста умирающего князя и которые получили значение позже, во время страшных усобиц между потомками Ярослава» [Соловьёв 2010, с. 142, 143]. К аналогичному мнению склонялся и М. П. Погодин [Погодин 1850, с. 426].
В. О. Ключевский сначала утверждал, что завещание это, «вероятно, сочинение летописца, но он мог сочинить только то, что думало общество» [Ключевский 1997, с. 102], однако позже выражал это предположение более осторожно, говоря о том, что оно «отечески задушевно, но очень скудно политическим содержанием», поэтому «невольно спрашиваешь себя, не летописец ли говорит здесь устами Ярослава» [Ключевский 1987, т. 1, c. 182]. По М. С. Грушевскому, поучение соответствовало политическим идеалам современного князю общества и что «оно могло быть вложено в уста Ярослава любым современным книжником, однако, с другой стороны, невозможно указать в нем ничего, что противилось бы положению или желаниям Ярослава» [Грушевский 1904a, т. 2, c. 48]. Н. В. Шляков связал появление текста «ряда» с печерским летописанием начала 1070-х гг. [Шляков 1907, с. 371–374]. Со времени А. А. Шахматова текст «ряда» считался результатом творчества печерского летописца Никона, реакцией на династическую распрю 1073 г., в ходе которой Изяслав был вынужден покинуть Киев под давлением Святослава и Всеволода [Шахматов 2002, с. 273–274, 297, 303–304, 308].
Новый этап в изучении «ряда» открыл Л. В. Черепнин, связавший его появление с провозглашением принципа «отчинного» владения на Любечском съезде 1097 г. [Черепнин 1948, с. 324–325]. Близкие по содержанию идеи, позволяющие интерпретировать «ряд» как идеологическую конструкцию конца XI — начала XII в., позднее высказывались А. Г. Кузьминым [Кузьмин 1977, с. 160–161], А. В. Поппэ [Поппэ 1995, s. 66], А. П. и П. П. Толочко [Толочко 1998, с. 174–176]. С. Франклин, допускающий позднее происхождение этого текста, обратил внимание на то, что «ряд» Ярослава является компиляцией, составленной из устойчивых общих формул [Франклин, Шепард 2009, с. 392]. М. Б. Свердлов в результате наблюдений над формулой «Се же поручаю» пришел к выводу, что зафиксированный здесь формуляр аналогичен формуляру древнейшей (сохранившейся в списке) духовной Антония Римлянина (1110–1131), на смену которому в XII в. приходит формула «Се приказываю». Как отмечает исследователь, в состав клаузул духовных грамот при указании наследования владения также входит использованный в статье 1054 г. глагол дати. Таким образом, по М. Б. Свердлову, сообщение о «ряде» Ярослава «представляло собой не повествовательную запись литературно-исторического содержания, а включенный в летопись юридический текст, который имел устойчивую традицию» [Свердлов 2003, с. 432–439].
Политическое значение «ряда» в контексте династических отношений раскрывалось следующим образом. По мнению C. М. Соловьёва и А. Е. Преснякова, этот акт Ярослава, представлявший попытку достижения компромисса между родовым и отчинным владением путем выделения волостей князьям и утверждения первенства старейшего из них, следовало рассматривать в ряду аналогичных установлений в Чехии (т. н. завещание Бржетислава I, 1055 г.) и в Польше (т. н. завещание Болеслава III, 1138 г.), санкционировавших сеньорат [Соловьёв 1988, с. 357; Пресняков 1909, с. 38–40]. А. В. Назаренко пересмотрел это представление, отметив, что ни завещание Бржетислава I в Чехии, ни завещание Болеслава III в Польше не стояли у истоков династического сеньората (который, согласно ретроспективному анализу исследователя, сформировался в этих странах соответственно в X и XI вв., приняв к рассматриваемым моментам более радикальные формы), и уже «по одной этой причине они занимают в эволюции сеньората совсем иную типологическую ячейку, нежели «ряд» Ярослава на Руси, являвшийся именно первой, учредительной, попыткой построить политическую систему на принципе династического старейшинства» [Назаренко 2009, с. 13–27].
Собственно, политическое содержание «ряда» можно свести к трем принципиальным аспектам: 1) к наделению наследников городами; 2) к провозглашению принципа «старейшинства» в качестве стержня междукняжеских отношений; 3) к запрету нарушения границ вновь созданных княжений.
Факт распределения городов имел прецеденты в политической практике начиная с последней трети X в., хотя раздел, осуществленный Ярославом, в силу обстоятельств оказался более долговечным, чем аналогичные акты его предшественников Святослава и Владимира. Новация Ярослава, как подчеркивал А. Н. Насонов, заключалась в составе стольных городов [Насонов 1951, c. 32]. Прежде всего это относилось к Среднему Поднепровью, где этот статус получили Чернигов и Переяславль, но помимо Чернигова и Переяславля Ярослав сделал стольными городами Владимир-Волынский и Смоленск.
Насколько его решение было новаторским в этом отношении, судить сложно, так как, судя по летописному перечню князей под 988 г., при Владимире Святославиче на Волыни гипотетически мог княжить его сын Всеволод, а в Смоленске, по данным новгородского летописания XV в., другой сын Станислав, хотя достоверность этой информации подтвердить так же трудно, как и опровергнуть; из статьи 1054 г. следует, что при жизни Ярослава во Владимире-Волынском сидел Святослав Ярославич. Положение осложняется тем, что в Лаврентьевском и Ипатьевском списках ПВЛ имя владимирского князя Игоря Ярославича в тексте «ряда» пропущено и в XIX в. восстанавливалось по позднейшему дополнению Троицкого списка, зафиксированному Н. М. Карамзиным, который высказал предположение о том, что Игорь был обделен отцом и получил свое княжение на правах частного удела от Изяслава [Карамзин 1988, прим. к т. II. Стб. 23–24]. Это предположение поддержал С. М. Соловьёв, сделавший оговорку, что «различия в способе владения уделов частных и каких-нибудь других еще быть в то время не могло, так как господствовали исключительно родовые отношения, а не отношения по собственности, по зависимости» [Соловьёв 2010, с. 142]. В результате исследований А. А. Шахматова стало очевидным, что дефектное чтение Лаврентьевского и Ипатьевского списков также может быть восстановлено по Новгородской I летописи младшего извода (далее — НШМ), которая отразила предшествующий ПВЛ этап развития летописной традиции [Шахматов 2003, с. 459]. Значит, имя Игоря присутствовало в тексте «ряда» изначально (что также подтверждается перечнем волостей из статьи 1055 г.). Следовательно, предположение Карамзина может быть отвергнуто.
Сложнее обстоит дело с порядком замещения столов, ибо после того как в 1057 г. скончался Вячеслав, старшие братья «посадиша Игоря Смолиньске, из Володимеря введше» (по Ипатьевскому списку ПВЛ — «выведше») [ПСРЛ. Т. 1, стб. 162; ПСРЛ. Т. 2, стб. 151]. Как заметил В. А. Кучкин, употребление в этом предложении глагольной формы простого прошедшего времени 3-го лица множественного числа позволяет предположить, что решение о переводе Игоря из Владимира в Смоленск было принято коллективным путем [Кучкин 1985, с. 24]. Но сказать, какими именно причинами обосновывали братья перевод Игоря из Владимира в Смоленск, и соответствовал ли новый стол его месту в княжеской семье, в данном случае не представляется возможным.
В памятниках новгородского летописания XV в. (Новгородской IV, Софийской I, первой выборке Новгородской Карамзинской летописи) под 1054 г. сообщается, что после смерти Ярослава Смоленск был разделен на три части [ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, с. 118; ПСРЛ. Т. 6, вып. 1, стб. 182; ПСРЛ. Т. 42, с. 65]. Несмотря на хронологическую уязвимость этого свидетельства (так как до 1060 г. такой факт просто не мог иметь места, что заметили составители «Тверского сборника» и Львовской летописи, поместившие его вслед за сообщением о кончине Игоря Ярославича) [ПСРЛ. Т. 15, стб. 153; ПСРЛ. Т. 20, с. 91], достоверность его не подвергается сомнению, хотя вопрос о том, в какой конкретно форме данный раздел мог быть реализован, является предметом дискуссий. По мнению одних исследователей, речь шла о разделе Смоленской земли (П. В. Голубовский, М. С. Грушевский, В. Л. Янин, О. М. Рапов); по мнению других — о разделе территории города (К. Н. Бестужев-Рюмин, М. Н. Тихомиров, Л. В. Алексеев); по мнению третьих — о разделе на три части доходов с него (М. В. Довнар-Запольский, А. Е. Пресняков, В. А. Кучкин, И. Я. Фроянов, А. Ю. Дворниченко). Оригинальную интерпретацию раздела 1060 г. предложили В. В. Пузанов и А. В. Назаренко, по мнению которых территория Смоленской волости, располагавшейся на обеих сторонах Днепра, по Городецкому соглашению 1026 г. могла находиться под совместным управлением Ярослава и Мстислава, а территория Волынской — под единоличным управлением Ярослава, поэтому Волынь, после того как оттуда в 1057 г. «вывели» Игоря Ярославича, могла перейти в распоряжение одного Изяслава, а Смоленская волость в 1060 г. была разделена между правителями правого и левого берега Днепра согласно прецеденту 1026 г. [Пузанов 2007, с. 354, 355; Назаренко 2009a, c. 43, 44].
Как в первом, так и во втором случае от наследования волостей оказались отстранены прямые наследники Вячеслава и Игоря. Относительно сына Вячеслава Бориса это недоразумение устраняется с помощью предположения о том, что к моменту смерти отца он еще не родился и поэтому до конца жизни был «князем-изгоем», однако в отношении потомства Игоря Ярославича, который оставил, как минимум, двух сыновей — упомянутого в ПВЛ Давыда и Всеволода [Рапов 1977, с. 201] — подобных предположений, как кажется, нет. Если добавить к этому, что при разделе городов в 1054 г. никак не оговорены права старшего внука Ярослава — Ростислава Владимировича, отец которого скончался в 1052 г., то приходится согласиться с утверждением А. Е. Преснякова о том, что «в «ряде» Ярослава, как он нам передан, нет признаков установления на будущее время порядка преемства во владении княжими волостями» [Пресняков 1909, с. 37].
Таким образом, свидетельства источников о политической практике второй половины 1050-х гг. позволяют предполагать, что волости, ставшие вакантными, поступали под управление здравствующих братьев, от воли которых зависела дальнейшая судьба племянников; но управление ими, по всей видимости, могло быть как коллективным, так и единоличным. В доказательство последнего утверждения сошлемся на запись диакона Григория в «Остромировом евангелии» от 12 мая 1057 г., где говорится: «...Изяславу же кънязу, тогда предрьжащу обе власти: и отца своего Ярослава, и брата своего Володимира. Сам же Изяславъ кънязъ правлааше столъ отца своего Ярослава Кыеве, а брата своего столъ поручи правити близоку своему Остромиру Новегороде» [Столярова 2000, с. 14]. Из этого фрагмента следует, что на тот момент Изяслав сконцентрировал в своих руках управление двумя ключевыми центрами городской сети с «тянувшими» к ним территориями («волостями»). Диакон Григорий отмечает то обстоятельство, что один «стол» Изяслав занимал как преемник отца, другой — как преемник старшего брата. По свидетельству статьи «А се, по святем крещении, о княжении Киевьстемъ» в Комиссионном списке НIЛМ, Изяслав взял «Киевъ и Новгород и ины городы многы Киевьскыя въ пределех» после смерти отца [ПСРЛ. Т. 3, с. 469]. В то же время, по утверждению составителя Софийской I летописи младшего извода, Изяслав в момент смерти Ярослава был в Новгороде [ПСРЛ. Т. 5, с. 139], тогда как по Ипатьевскому списку ПВЛ он в это время находился в Турове [ПСРЛ. Т. 2, стб. 150].
Еще одна версия о местонахождении Изяслава независимо друг от друга была высказана составителями «Чтения о житии и погублении Бориса и Глеба» и Никоновской летописи, которые утверждали, что в момент смерти отца Изяслав находился в Киеве [ПСРЛ. Т. 9, с. 86; Абрамович 1916, с. 20]. Здесь мы можем отметить ряд несообразностей, так как по «Чтению» Изяслав, а не Всеволод принимал участие в погребении отца (что противоречит информации ПВЛ), а по Никоновской летописи распорядителем траурных мероприятий является Всеволод, а роль Изяслава, напротив, никак не отражена (хотя, согласно этому «сценарию», он также должен был находиться в Киеве). Данное противоречие указывает на то, что составитель Никоновской летописи произвел не совсем удачную контаминацию фактов (о возможной причине расхождения между «Чтением» и ПВЛ см. ниже). Одна группа исследователей согласилась с ипатьевской версией (М. П. Погодин, М. В. Довнар-Запольский, П. А. Иванов, О. М. Рапов, П. Ф. Лысенко, Л. В. Алексеев и др.), а другая — с версией Софийской I летописи младшего извода (C. М. Соловьёв, Н. И. Костомаров, Д. И. Иловайский, М. С. Грушевский, А. Е. Пресняков, В. В. Мавродин, А. В. Куза, В. А. Кучкин, Н. Ф. Котляр, Е. Л. Назарова, А. В. Назаренко и др.).
Рассмотрим факты, на которых базируются обе гипотезы. В Софийской I летописи старшего извода указание на место княжения Изяслава при отце пропущено (как в Лаврентьевском и сходных с ним списках ПВЛ и в Н1ЛМ) [ПСРЛ. Т. 6, ч. 1, стб. 182; ср.: Лурье 1976, с. 108–120; Бобров 2001, с. 144160]. Дополнение, сделанное в Софийской I летописи младшего извода, породило логическое противоречие, так как в том же тексте сохранилось указание на установление Изяславом новгородской администрации по смерти Ярослава («И пршде Изяславъ къ Новугороду, и посади Остромира въ Новегороде»), читающаяся в Софийской I летописи старшего извода и в близких к ней Новгородской IV [ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, с. 117] и Новгородской Карамзинской (первая выборка) [ПСРЛ. Т. 42, c. 65]. Таким образом, известие о княжении Изяслава в Новгороде при жизни Ярослава, вероятно, следует отнести к домыслам составителя Софийской I летописи младшего извода (повторенным позднее в Воскресенской летописи) [ПСРЛ. Т. 8, c. 333]. В этих условиях выбор между альтернативой «Туров» или «Новгород» возможен на основании изучения исторических прецедентов.
В политической практике Ярослава имелось обыкновение посылать на княжение в Новгород старших сыновей, которых можно рассматривать в качестве потенциальных наследников киевского стола. В княжение Всеволода Ярославича (1078–1093) получает распространение другой порядок, когда потенциальные наследники киевского князя получают столы на юге Руси, и в частности в Турове. Так, старший сын погибшего в 1078 г. Изяслава Ярославича Ярополк помимо стола во Владимире-Волынском получил от Всеволода Туров. После его гибели в 1086 г. «уния» Владимира и Турова, по всей видимости, распалась. Следующий кандидат в преемники Всеволода, брат Ярополка Святополк, в 1088 г. перешел в Туров как раз из Новгорода, на княжении в котором пробыл десять лет. В приведенных фактах можно видеть подтверждение гипотезы о наследственном владении Туровским княжеством в семье Изяслава Ярославича [Погодин 1850, c. 427, 428], однако не менее показательно, что в русле той же тенденции после своего вокняжения в Киеве действовал и сын Всеволода Владимир Мономах: в 1117 г. он перевел из Новгорода в Белгород своего старшего сына Мстислава, который после его смерти в 1125 г. наследовал киевский стол [ПСРЛ. Т. 2, стб. 195, 199, 284].
C этой точки зрения известию Ипатьевского списка ПВЛ также можно отказать в достоверности как экстраполяции политической практики конца XI в. на более раннюю эпоху. Однако, учитывая, что раздел городов в том виде, как он описывается в статье 1054 г., мог быть реализован в достаточно узком временном промежутке: после 4 октября 1052 г. (дата смерти князя Владимира Ярославича по новгородским летописям) [ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, c. 117; ПСРЛ. Т. 6, ч. 1, стб. 181; ПСРЛ. Т. 42, c. 65] и до 19/20 февраля 1054 г. (дата смерти Ярослава по Лаврентьевскому и Ипатьевскому спискам ПВЛ), вполне можно допустить, что Ярослав просто не успел перевести Изяслава из Турова в Новгород. Подобное предположение заставляет согласиться с тем, что «между 1052 и 1054 гг. судьба новгородского стола остается неясной» [Янин 2003, c. 71], но, по всей видимости, Изяслав получил власть в Киеве и Новгороде одновременно.
Судя по записи диакона Григория, в отсутствие Изяслава в Новгороде функции «местоблюстителя» новгородского стола исполнял Остромир, который, согласно существующим гипотезам, мог быть либо двоюродным дядей киевского князя как сын Константина Добрынича [Прозоровский 1864, с. 21–25], либо мужем его тетки Феофано, дочери Владимира Святославича от брака с византийской принцессой Анной [Поппэ 1997, с. 107–118]. Согласно утверждению составителя статьи «А се, князи Великого Новагорода», после смерти Владимира Ярославича Изяслав посадил в Новгороде своего сына Мстислава, что может служить косвенным указанием на то, что Изяслав, хотя и держал «брата своего столъ», лично в городе на Волхове никогда не княжил, иначе свидетельства о его княжении непременно отразились бы в новгородской традиции. По предположению А. А. Шахматова, Остромир погиб не ранее 1060 г., после чего в качестве наместника, обеспечивавшего текущее управление Новгородом, его сменил Мстислав Изяславич [Шахматов 2002, с. 349].
Упомянутая статья «А се... о княжении Киевьстемъ» свидетельствует, что Святослав получил не только Чернигов, но и «всю страну въсточную и до Мурома», а Всеволод «Переяславль, Ростовъ, Суждаль, Бело-озеро, Поволожье» [ПСРЛ. Т. 3, с. 160, 469]. А. Е. Пресняков и В. А. Кучкин отметили, что здесь мы имеем дело с позднейшей экспликацией летописца [Пресняков 1909, с. 43; Кучкин 1984, с. 58–59]. Источником ее, вероятно, следует признать рассказ ПВЛ под 6603 и 6604 (1095/96 и 1096/97) гг., из которого следует, что Муром принадлежал Олегу Святославичу (в то время — князю Черниговскому), а Ростов, Суздаль и Белоозеро относились к «волости» Владимира Мономаха (в то время княжившего в Переяславле) [ПСРЛ. Т. 1, стб. 229, 236, 237]. Впрочем, следует отметить в данном тексте несколько моментов, вступающих в противоречие с другими источниками. Первый момент, отмеченный В. А. Кучкиным, заключается в том, что к землям Святослава была отнесена «вся страна восточная до Мурома»; по умолчанию это должно подразумевать включение в состав его владений Курска, который, однако, оказывается сначала городом Всеволода (согласно «Поучению» Владимира Мономаха), а затем — его внука Изяслава Владимировича (согласно ПВЛ под 1095/96 г.) [Кучкин 1984, с. 57]. В развитие наблюдений В. А. Кучкина можно добавить, что новгородский книжник ничего не говорит о принадлежности к владениям Святослава Тмуторокани, где, как выясняется из ПВЛ под 1064 г., княжил его сын Глеб [ПСРЛ. Т. 1, стб. 163, 164].
Еще одно противоречие становится очевидным при сравнении новгородского текста с ПВЛ под 1071 г., где сообщается, что Ян Вышатич собирал дань на Белоозере в качестве воеводы Святослава. Этот факт может служить доказательством принадлежности Белоозера (и части Ростовской земли) черниговскому, а не переяславскому князю, однако, учитывая то обстоятельство, что статья 1071 г. имеет плавающую датировку, которая позволяет относить описанные в ней события как к середине 1060-х гг. [Шахматов 2002, с. 305–307], так и к 10731074 гг. [Кучкин 1984, с. 64], вопрос о степени достоверности этой информации не может быть решен однозначно. Существует два варианта решения этой проблемы, сформулированных на базе датировки В. А. Кучкина: один из них предложен А. В. Назаренко, который считает, что в 1074–1075 гг. Белоозеро могло перейти от Всеволода к Святославу в обмен на часть Черниговской волости [Назаренко 2009b, c. 122]; другой принадлежит В. В. Пузанову, предполагающему, что в обмен на доходы с некоторых волостей Святослав передал Всеволоду две трети доходов со Смоленска [Пузанов 2007, с. 369]. Таким образом, с одной стороны, есть основания признать статью «А се... о княжении Киевьстемъ» ретроспективно отражающей определенные геополитические реалии, а с другой, ее следует считать вторичной, поскольку она дает неполную информацию о разделе 1054 г., умалчивая о младших сыновьях Ярослава и полученных ими землях.
Тот факт, что под юрисдикцией Изяслава одновременно оказались Киев и Новгород, позволял ему держать в своих руках сразу два важнейших участка магистрали «из варяг в греки», и именно в этом заключалось принципиальное отличие раздела Ярослава от раздела его деда Святослава Игоревича: ресурсы Ярополка Святославича, под непосредственной властью которого в 970 г. в лучшем случае могла оказаться только «Русская земля» в узком смысле этого географического понятия, по всей видимости, были куда более скромными и расширились только в 977–978 гг., когда он на короткое время превратился в единовластного правителя Руси. Изяслав Ярославич хотя и не был ни единовластным правителем «Русской земли» в Поднепровье, ни Руси в целом, занимал более выгодное положение среди братьев — по крайней мере, перед ним не стояла проблема подчинения Древлянской земли или установления контроля над Новгородом. Таким образом, становится ясным геополитическое отличие акта 1054 г. от предшествующих разделов.
Для выяснения идейно-политического значения Ярославова «ряда» необходимо сопоставить принципы, которые были атрибутированы летописцем Ярославу с принципами, выраженными в близких по содержанию статьях ПВЛ. Это, прежде всего, статьи 1073 г. и 1097 г. Для удобства представим параллельно фрагменты их текстов по Лаврентьевскому списку ПВЛ, выделив общие места (табл. 2).
Статья 1054 г. (ПСРЛ. Т. 1.
Стб. 161).
Да аще будете в любви межю собою, Богъ будеть в васъ и покоривыть вы противные подъ вы, и будете мирно живуще; аще ли будете ненавидно живуще, в распряхъ и которающеся, то погыбнете сами [и погубите] землю отець своихъ и дедъ своихъ иже налезоша трудомь своимь великымъ, но пребываите мирно послушающе брат брата.
<...> И тако раздели имъ грады, заповедавъ имъ не преступати предела братняя, ни сгонити, рекъ Изяславу: «аще кто хощеть обидети брата своего, то ты помагаи егоже обидять».
Статья 1073 г. (ПСРЛ. Т. 1.
Стб. 182–183).
Въздвиже дьаволъ котору въ братьи сеи, Ярославичихъ, бывши распри межи ими, быста съ собе Святославъ со Всеволодомь на Изяслава.
<...> А Святославъ седе Кыеве, прогнавъ брата своего, преступивъ заповедь отню, паче же Божью; велии бо есть грех преступающе заповедь отца своего.
Статья 1097 г. (ПСРЛ. Т. 1.
Стб. 263).
Послаша [кыане] Всеволожю и митрополита Николу к Володимеру глаголаще: «молимся княже тобе и братома твоима; не мозете погубити Русьскые земли, аще бо възмете рать межю собою погании имуть радоватися и возмуть землю нашю иже беша стяжали отци ваши и деди ваши трудом великим и храбрьствомь».
Нетрудно заметить лексическую общность этих статей, выразившуюся в использовании как отдельных лексем, так и целых оборотов. Формула наложения запрета на «распри» и «которы» и его последующего нарушения структурно сближает фрагменты статей 1054 и 1073 гг. [Шахматов 2002, c. 307], а мотив «погибели» Русской земли сближает фрагменты статей 1054 и 1097 гг.; при этом фрагменты статей 1073 и 1097 гг. подобной корреляции не имеют. Текстологическая стратификация статьи 1097 г. [Гиппиус 2008, c. 12], гипотетически позволяет отнести фрагмент, указанный Соловьёвым, к вторичным элементам, появившимся в ПВЛ на этапе формирования «редакции 1117/18 г.», вследствие чего «заповедь» Ярослава можно рассматривать как нарративную модель для «речи» митрополита Николая, однако нельзя не подчеркнуть идеологическую общность статьи 1054 г. с первой частью статьи 1097 г., посвященной описанию Любечского съезда, которая, хотя и подверглась влиянию отдельных позднейших дополнений, в целом, как кажется, может быть возведена к Начальному своду. Поэтому очевидно, что на содержание Ярославова «ряда» оказал влияние не только династический конфликт 1073 г., но и более поздние события конца XI — начала XII в. Чтобы прояснить этот вопрос, сопоставим фрагменты статьи 1054 г. с фрагментами статей 1078 и 1093 гг., на сходство которых уже обращали внимание исследователи [Алешковский 1971, с. 60; Петрухин 2008, с. 172–173, 177–180, и др.] (табл. 3).
Статья 1054 г.
(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 161).
И тако раздели имъ грады, заповедавъ имъ не преступати предела братняя, ни сгонити, рекъ Изяславу: «Аще кто хощеть обидети брата своего, то ты помагаи егоже обидять».
Статья 1078 г.
(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 200).
Всеволодъ же приде к брату своему Изяславу Киеву, целовавшеся и седоста. Всеволодъ же исповеда вся бывшаа, и рече ему Изяславъ: «брате, не тужи, видиши ли, колико ся мне сключи: первое, не выгнаша ли мене и именье мое разграбиша? И пакы, кую вину вторую створилъ бехъ? Не изгнанъ ли бехъ от ваю брату своею, не блудилъ ли бех по чюжимъ землям, именьа лишенъ бых, не створих зла ничтоже. И ныне, брате, не туживе, аще будеть нам причастье в Русскеи земли, то обема, аще лишена будеве, то оба, азъ сложю главу свою за тя».
Статьи 1054 и 1078 гг. объединяет не столько лексическое сходство, сколько общая нарративная модель: в первой статье задается принцип действия, во второй статье демонстрируется его практическая реализация; однако нельзя исключать, что благородный поступок Изяслава мог инициировать появление соответствующего тезиса в статье 1054 г. Следует заметить, что информация из статьи 1078 г. прямо отсылает к статьям 1068 и 1073 гг. В статье 1068 г. сообщается, что во время восстания в Киеве на княжеском дворе разграбили «бещисленое множьство злата и сребра, кунами и белью», а в статье 1073 г. говорится, что Изяслав «иде в ляхы со именьем многым, глаголя, яко: «Симъ налезу вои»; еже все взяша ляхове у него, пока-завше ему путь от собе» [ПСРЛ. Т. 1, стб. 171, 183]. По всей видимости, эти статьи в основе своей сложились одновременно, но в процессе развития летописной традиции были искусственно «осложнены» дополнениями.
Аналогичная нарративная модель связывает статьи 1054 и 1093 гг. В центре этой нарративной модели находится Всеволод Ярославич, которого летописец пытается представить самым любимым сыном Ярослава. О достоверности этого субъективного утверждения судить трудно, но нельзя не заметить, что статья 1093 г. является органичным дополнением к статье 1054 г. (табл. 4).
Статья 1054 г.
(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 161).
Все[во]лоду же тогда сущю у отця, бе бо любимъ от-цемь паче всее братьи, е же имяше присно у собе.
Статья 1093 г.
(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 216).
Бе же и самъ [Всеволодъ] въздержася от пьа[нь]ства и от похоти, темь любимъ бе отцемь своимъ, ако глаголаати отцю к нему: «Сыну мои, благо тобе ако слышю о тобе кротость и радуюся, ако ты покоиши старость мою, аще ти подасть Богъ приати власть стола моего по братьи своеи, с правдою, а не с насильемь, то егда Богъ уведеть тя от житьа сего, да ляжеши идеже азъ лягу, оу гроба моего, понеже люблю тя паче братьи твоее».
Сравним еще два фрагмента этих же статей, повествующих о болезни и погребении Ярослава и Всеволода (табл. 5).
Статья 1054 г.
(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 161, 162).
Самому же [Ярославу] болну сущю и пришедшю Вышегороду разболеся велми.
[По смерти Ярослава] Всеволодъ же спрята тело отца своего, възложьше на сани, везоша и Кыеву Попове поюще обычныа песни, плакашася по немь людье [и] принесъ положиша и в раце мороморяне вь церкви святое Софье и плакася по немь Всеволодъ и людье вси.
Статья 1093 г.
(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 217).
Разболевшюся ему [Всеволоду] велми, посла по сына своего до Володимера Чернигову.
[По смерти Всеволода] Володимеръ же плакавъся с Ростиславомъ, братом своимъ, спрятаста тело его и собрашася епископи, и игумени, и черноризьци, и попове, и боляре, и простим людье, [и] вземше тело его, со обычными песнми положиша и въ святеи Софьи <...>.
Здесь мы видим практически полное сходство репрезентации погребения Ярослава в 1054 г. и Всеволода в 1093 г., из чего можно сделать вывод о том, что вторая статья могла оказать влияние на первую. В силу этого гипотеза А. А. Шахматова о том, что статья 1054 г. в нынешнем виде могла появиться в летописном своде 1070-х гг. нуждается в корректировке: изложенные выше аргументы свидетельствуют, что она дошла до нас в более поздней интерпретации конца XI или начала XII в. Расхождение статьи 1054 г. с «Чтением» Нестора, который приписывал погребение Ярослава Изяславу, позволяет предположить, что он не мог быть причастен к ее составлению. Что касается реконструкции первоначального содержания статьи 1054 г., то его можно осуществить путем элиминирования упомянутых фрагментов и контаминации ее «остатка» со статьей 1055 г., где также помещен перечень стольных городов, полученных сыновьями Ярослава, который мог использоваться позднее в тексте «ряда» (табл. 6).
Преставися князь Рускии Ярославь. Изяславу тогда сущю [Турове], а Святославу Володимери. Ярославу же приспе конець житье и предасть душю свою [Богу] вь суботу 1 поста святаго Феодора... Пришедъ Изяславъ седе Кыеве, Святославъ Чернигове, Всеволодъ Переаславли, Игорь Володимери, Вячеславъ Смолиньске.
В заключение проанализируем содержащуюся в статье 1054 г. «декларацию» о приоритете «старейшинства» («Се же поручаю в собе место столъ стареишему сыну моему и брату вашему Изяславу. да то вы будеть в мене место»). Теоретически Ярослав мог иметь мотив разработки принципа взаимоотношений между сыновьями, чтобы избежать повторения династических конфликтов, но вот провозгласил ли он этот принцип в качестве политической доктрины, или это сделали за него интеллектуалы следующего поколения? Для ответа на этот вопрос следует выяснить: атрибутируется ли где-нибудь еще в ПВЛ «старейшинство» Изяславу Ярославичу?
Такую атрибуцию мы находим только в одном месте: в летописном некрологе к сообщению о гибели князя в 1078 г. (Бе же Изяславъ мужь взоромъ красенъ и теломъ великъ, незлобивъ нравомъ, криваго ненавиде, любя правду; не бе бо в немь лсти, но простъ мужь оумом, не вздаа зла за зло. Колико бо ему створиша Киане: самого выгнаша, а дом его разграбиша, и не взда противу тому зла. Аще ли кто дееть вы: сечець исече, то не сь то створи, но сынъ его. Пакы же брата его прогнаста и, и ходи по чюжеи земли блудя, и седящю ему пакы на столе своемь. Всеволоду пришедшю побежену к нему, не рече ему: «Колико от ваю приахъ, не вдасть зла за зло, но утеши рек: «Елмаже ты брате мои показа ко мне любовь, введе мя на столъ мои и нарече мя старейшину собе (курсив наш. — Д. Б.), се азъ не помяну злобы первыа, ты ми еси братъ, а я тобе и положю главу свою за тя»») [ПСРЛ. Т. 1, стб. 202–203].
По большей части, содержание этого некролога представляет собой пересказ уже известных нам фрагментов статей 1068 г., 1073 г. и первой части той же статьи 1078 г. Но в первой части статьи 1078 г., где приведена речь Изяслава, о «старейшинстве» не упоминается; нет этой информации и в предшествующей статье 1077 г., рассказывающей о примирении Изяслава с Всеволодом, где изложение событий представлено в виде протокольной констатации факта («Всеволодъ же [иде] противу брату Изяславу на Волынь и створиста миръ. И пришедъ Изяславъ седе Кыеве месяца иоуля 15 день») [ПСРЛ. Т. 1, стб. 199]. Из этого можно сделать вывод, что Изяслав вернулся на киевский стол благодаря политическому компромиссу, а не привилегированному положению «брата старейшего». Более того, в первой части статьи 1078 г. князь подчеркивает приверженность иному политическому принципу — принципу братского совладения («аще будеть нам причастье в Русскеи земли, то обема, аще лишена будеве, то оба, азъ сложю главу свою за тя»). Данное противоречие позволяет отнести упоминание о «старейшинстве» в статье 1078 г. к позднейшим дополнениям. Но если первая часть статьи, где Изяслав Ярославич выступает поборником братского совладения, могла появиться не раньше, чем в самом конце 1070-х или в начале 1080-х гг., то следующий этап формирования, на котором к первоначальному тексту был присоединен некролог, следует отнести к более позднему времени — иначе объяснить изложение под 1078 г. одних и тех же событий сначала в виде прямой речи, а затем в виде «резюме» не представляется возможным.
Итак, с одной стороны, есть основания полагать, что упоминание о приоритете «старейшинства» в статьях 1054 и 1078 гг. появилось одновременно; с другой стороны, это согласуется с фактом текстологической близости статей 1054 и 1093 гг. Данное обстоятельство заставляет пересмотреть утверждение А. А. Шахматова о том, что появление запрета на нарушение границ в тексте статьи 1054 г. связано с событиями 1073 г., в пользу предположения Л. В. Черепнина. Переворот 1073 г. лишь создал прецедент «преступления предела братнего» в семье Ярослава, но пик злоупотребления им падает на конец XI столетия. В этом отношении династическая коллизия 1073 г. мало чем отличается от династических коллизий 1090-х гг., поэтому введение данной «нормы» в текст статьи 1054 г. вполне можно приурочить к киевскому княжению Святополка Изяславича (1093–1113), временем которого датируется появление в летописи панегирического некролога его отцу Изяславу [Рыбаков 1963, с. 263; Михеев 2011, с. 92, 114, 115, 206].
Таким образом, диспозиция событий представляется нам в следующем виде: «ряд» Ярослава, который мог иметь место между концом 1052 и началом 1054 г. касался только раздела городов. Новация его заключалась только в конкретном их составе: с одной стороны, он предоставил автономию двум важнейшим центрам «Русской земли», выведя их из непосредственного подчинения Киеву; с другой стороны — укрепил положение киевского князя передачей ему контроля над Новгородом и большей частью Правобережья Днепра (за исключением Волынской, Полоцкой и части Смоленской земли). Но даже если осуществленный Ярославом раздел латентно отвечал интересам Изяслава, никакого распоряжения о приоритете «старейшего» сына он не оставил. Соответствующая «декларация» в статье 1054 г. появилась не ранее рубежа XI–XII столетий, в пользу чего говорит тот факт, что приоритетное положение Изяслава среди братьев нигде, кроме позднейшего комментария к статье 1078 г., не подчеркивается.
На наш взгляд, официальное провозглашение приоритета «старейшинства» при Ярославе было невозможным по причине того, что формально приоритет принадлежал бы не Изяславу, а сидевшему с 1036 по 1059 гг. в «порубе» Судиславу Владимировичу, который в качестве последнего представителя предыдущего поколения князей с генеалогической точки зрения являлся «старейшим в Володимери племени» [Грушевский 1905, т. 3, c. 195]. В этом случае появилось бы противоречие между теоретической доктриной и практическим положением дел, так как решение Ярослава по существу создало прецедент наследования киевского стола «младшим» представителем княжеской семьи в обход «старшего». Проведенный анализ позволяет говорить лишь о том, что в основе политического решения Ярослава, реализованного в 1054 г., лежала только идея единения его сыновей, выраженная коллективным характером принятия решений в конце 1050-х и 1060-х гг. Однако представление о том, что именно этим актом в княжеской семье был санкционирован приоритет «брата старейшего», должно быть отвергнуто как не имеющее под собой прочных текстологических аргументов. Идея «старейшинства» стала политически актуальной лишь в процессе трансформации политического режима, известного в историографии как «триумвират Ярославичей», во второй половине 1060-х — начале 1070-х гг. и, вероятнее всего, оформилась в последней четверти XI столетия.