Под названием «ряда» или завещания, Ярослава Мудрого известна часть летописной статьи 1054 г. из древнейшей русской летописи, «Повести временных лет», где говорится о том, что незадолго до своей смерти Ярослав распорядился о разделе городов (Киева, Чернигова, Переяславля, Смоленска и Владимира на Волыни) между пятью сыновьями: Изяславом, Святославом, Всеволодом, Вячеславом и Игорем, оставив им наставления о сохранении единства и послушания «брату старейшему», который был оставлен «в отца место». Несмотря на то, что в трудах большинства русских историков XVIII–XX вв. это распоряжение рассматривалось как один из ключевых моментов в социально-политическом развитии Древней Руси (в зависимости от концептуальных предпочтений исследователей трактовавшихся как начало удельной или феодальной раздробленности), изучение «ряда» Ярослава как историографического феномена ограничивается лишь несколькими историографическими экскурсами [Свердлов 2003, с. 434–437; Котышев 2008; Фроянов 2015, с. 404–406; Боровков 2015, с. 7881; Котышев 2019, с. 101–103]. Продолжая эту тенденцию, следует обратить внимание на то, что наряду с социально-политическими интерпретациями «ряда» Ярослава в отечественной историографии предпринимались и попытки его источниковедческой критики. Первая из таких попыток рассматривается в данной статье.

По сложившейся в XX в. традиции, основоположником критического подхода к тексту летописной статьи 1054 г. считается А. А. Шахматов, который в «Разысканиях о древнейших русских летописных сводах» (1908) сформулировал предположение о том, что летописная статья с завещанием Ярослава сыновьям была составлена в Киево-Печерском монастыре почти через два десятилетия после его смерти с целью осуждения выступления черниговского князя Святослава против старшего брата, киевского князя Изяслава Ярославича, в результате которого он был вынужден оставить Киев [Шахматов 2002, с. 274, 286, 287].

В действительности первые критические интерпретации этой летописной статьи появились еще в середине XIX в. и принадлежали С. М. Соловьёву и М. П. Погодину. В докторской диссертации «История отношений между русскими князьями Рюрикова дома» (1847) С. М. Соловьёв писал о летописной статье 1054 г.: «Если внимательнее вглядеться в это место, то нельзя не признать его позднейшим сочинением именно по тем словам, которые летописец влагает в уста умирающего князя и которые получили значение позже, во время страшных усобиц между потомками Ярослава! Вот эти слова: «Се яз отхожу света сего, сынове мои; имейте в собе любовь, понеже вы есте братья единаго отца и матери; аще будете в любви межи собою, Бог будет в вас, и покорить вы сопротивныя под вы, и будете мирно живуще. Ащель будете ненавистно живуще, в прях котороющесь, то погинете сами, и землю отец своих и дед своих, иже налезоша трудом своим великим; но пребывайте мирно, брат брата послушающе». <...> «И так раздели им грады, заповедав им не преступати предел братия, ни згонити». Эти выражения принадлежат к тем местам в летописи, которые встречаются постоянно в известных случаях; так, напр., у летописцев есть освященные обычаем выражения для описания свойств доброго князя; есть обычные выражения, прибавляемые к описанию княжеских котор, народных восстаний, половецких нашествий и проч.» [Соловьёв 2010, c. 142].

С. М. Соловьёв не только обосновал взгляд на «ряд» Ярослава как на совокупность устойчивых литературных формул, но и выявил их сходство с летописной статьей 1097 г., где в тех же выражениях митрополит Николай уговаривал внука Ярослава, Владимира Мономаха, не воевать со своим двоюродным братом Святополком Изяславичем. Это наблюдение позволило историку заключить: «Мы никак не должны принимать описание кончины Ярослава I за факт несомненный», а также выявить в летописной статье 1054 г. ряд внутренних противоречий. Соловьёв обратил внимание на то, что, хотя в летописи говорилось о плохом состоянии здоровья Ярослава, его сыновья, за исключением Всеволода Ярославича, разъехались по своим стольным городам, сделав вывод о том, что летописец «соединил два отдаленные друг от друга события: рассылку сыновей по областям и кончину Ярослава» [Соловьёв 2010, c. 143]. Однако в последующих работах историка текстологическая критика этого летописного рассказа продолжения не получила. Например, во втором томе «Истории России с древнейших времен» (1853) Соловьёв охарактеризовал «завещание» Ярослава лишь как «устав», регулировавший отношения между его детьми подобно тому, как гражданские отношения регулировались «Русской правдой».

«Общим родоначальником почти всех княжеских племен (линий) был Ярослав I, которому приписывают первый письменный устав гражданский, так называемую Русскую Правду; посмотрим, не дал ли он какого-нибудь устава и детям своим, как вести себя относительно друг друга? К счастью, летописец исполняет наше желание: у него находим предсмертные слова, завещание Ярослава своим сыновьям. По словам летописца, Ярослав перед смертью сказал следующее: «Вот я отхожу от этого света, дети мои! Любите друг друга, потому что вы братья родные, от одного отца и от одной матери. Если будете жить в любви между собою, то бог будет с вами. Он покорит вам всех врагов, и будете жить в мире; если же станете ненавидеть друг друга, ссориться, то и сами погибнете и погубите землю отцов и дедов ваших, которую они приобрели трудом своим великим. Так живите же мирно, слушаясь друг друга; свой стол — Киев — поручаю вместо себя старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как меня слушались: пусть он будет вам вместо меня». Раздавши остальные волости другим сыновьям, он наказал им не выступать из пределов этих волостей, не выгонять из них друг друга и, обратясь к старшему сыну, Изяславу, прибавил: «Если кто захочет обидеть брата, то ты помогай обиженному»» [Соловьёв 1988, с. 333–334]. Таким образом, исследователь отбросил сомнения в достоверности летописного рассказа и сосредоточился на доказательстве того, что Ярослав пытался своим уставом регулировать сферу родовых отношений.

Трудно сказать, что побудило С. М. Соловьёва отойти от критических наблюдений в пользу концептуальной интерпретации летописного рассказа в духе разрабатывавшейся им теории родового быта, которая укрепилась в отечественной историографии в 1830-х гг. после перевода на русский язык историко-юридических исследований профессоров Дерптского университета И. Ф. Г. Эверса и А. М. Ф. Рейца. Однако следует заметить, что критические наблюдения Соловьёва не были приняты даже ближайшим другом и коллегой К. Д. Кавелиным, который в рецензии на «Историю отношений русских князей...», опубликованной в 1847 г. в журнале «Современник», отверг гипотезу о том, что летописное завещание Ярослава является позднейшим сочинением летописца, назвав доводы автора слабыми, а текстологические аргументы — второстепенным доказательством, «уважительном при других и ничего не значащим само по себе», поскольку «одинаковость выражений в завещании и других местах летописи указывает на одинаковость их предмета содержания — никак не более» [Кавелин 1847, с. 186].

Схожая судьба постигла критическую интерпретацию завещания Ярослава, данную учителем С. М. Соловьёва — М. П. Погодиным, который в начале 1840-х гг. установил взаимную связь между «заповедью» Ярослава своему любимому сыну Всеволоду в летописном рассказе под 1054 г. («Аще ти подаст Бог прияти власть стола моего по братьи своей со правдою, а не с насильством») и летописным рассказом о смерти Всеволода под 1093 г. («Се же собыся глагол отца его, и после братии приимшу стол отца своего седе в Киеве, княжа») [Погодин 1841, с. 80], а позже, в четвертом томе «Исследований, замечаний и лекций о русской истории», подобно Соловьёву, попытался обосновать предположение о том, что «Ярослав роздал города гораздо прежде своей смерти», считая невероятным, чтобы они «разъехались от умирающего отца, который проводил их в уделы, да тотчас и умер» [Погодин 1850, c. 425]. Погодин не ограничился этим утверждением, заметив следующее: «Рассматривая сказание Нестора, можно подумать, что речь Ярославова с наставлениями и распоряжениями вставлена после <...>. Впрочем, и без вставки, по ходу повествования, можно понимать, что летописатель возвращается здесь к прежнему времени и рассказывает события минувшие; с другой стороны, нет никаких причин полагать, чтобы он относил распоряжения ко времени перед самой смертью Ярослава» [Погодин 1850, с. 426].

Не вполне ясно, сделал ли М. П. Погодин этот вывод на основании собственных наблюдений, или на него оказали влияние наблюдения, сделанные С. М. Соловьёвым. Тем не менее, надо отметить, что тенденция к критической интерпретации летописного рассказа 1054 г. достаточно быстро получила продолжение и почти так же быстро была оставлена ради обоснования тезиса о том, что Ярослав, разделив перед смертью волости сыновьям, «по ходу дела, по обстоятельствам времени, по характеру действующих лиц, предвидел последующие междоусобия: «и тако раздели им грады, заповедав им не преступати предела братьня, ни сгонити»» [Погодин 1857, c. 116]. Эта тенденция получила продолжение и в позднейших работах исследователя. В итоговом труде «Древняя русская история до монгольского ига» он лишь вскользь упомянул о том, что «наставление Ярослава детям при наделении их областями» передано через посредство летописца [Погодин 1871, т. 1, c. 66].

Итак, критическое отношение к летописному рассказу о «ряде» Ярослава I возникло в отечественной историографии не после работ А. А. Шахматова, а за семь десятилетий до этого, после работ С. М. Соловьёва и М. П. Погодина. Поскольку их приоритетом являлась концептуальная интерпретация «ряда» в рамках теории родового быта, критика летописного рассказа под 1054 г. не получила дальнейшего развития ни в их собственных работах, ни у их последователей, которые либо использовали этот рассказ как иллюстрацию для своих концепций, либо ограничивались замечаниями о том, что завещание князя является «сочинением летописца, но он мог сочинить только то, что думало общество», — как, например, утверждал в своих лекциях первой половины 1870-х гг. ученик Соловьёва В. О. Ключевский [Ключевский 1997, с. 102]. Критика «ряда» ограничивалась подобными утверждениями до начала XX в., когда с появлением исследований Н. В. Шлякова и А. А. Шахматова, реконструировавших начальные звенья в развитии древнерусского летописания, составление летописной статьи с текстом «ряда» Ярослава было атрибутировано составителям гипотетического Первого Печерского свода 1073 г.

Источниковедческая критика летописного рассказа 1054 г. в XX в. оказалась тесно связана с концепцией генезиса Начального летописания, сформулированной А. А. Шахматовым в «Разысканиях о древнейших русских летописных сводах» (1908), предполагающей, что составлению «Повести временных лет» во втором десятилетии XII в. предшествовали Древнейший Киевский свод 1037–1039 гг., Первый Печерский свод 1073 г., Второй Печерский или Начальный свод 1093–1095 гг. В этой статье мы рассмотрим, как в исторической науке XX — начала XXI в. атрибуция летописного рассказа о разделе 1054 г. эволюционировала от Первого Печерского свода 1073 г. к Начальному своду 1093–1095 гг.

Составление Первого Печерского свода приписывается игумену Печерского монастыря Никону (1078–1088), который в построениях А. А. Шахматова и его последователей оказывается, как отмечает В. Я. Петрухин, едва ли не «создателем собственно русского летописания» [Петрухин 2008, с. 175]. Однако, атрибутируя А. А. Шахматову авторство самой гипотезы о Первом Печерском своде, исследователи, как правило, не обращают внимания на замечание, сделанное в XVI главе «Разысканий о древнейших русских летописных сводах», где А. А. Шахматов, разбирая содержание летописной статьи 6562 (1054) г. с рассказом о кончине Ярослава I и изложением наставления сыновьям «не преступати предела братня», рассматривавшимся в рамках его концепции в качестве одного из ключевых элементов Первого Печерского свода, пишет следующее: «Вслед за предшествующими исследователями отмечаю связь статьи 6562 г. с событиями 6581 (1073) г., когда между Ярославичами возникла жестокая распря, когда Святослав со Всеволодом, преступив отцовскую заповедь, изгнали Изяслава из Киева» [Шахматов 2002, с. 273274]. Как выясняется из помещенного здесь же примечания, под «предшествующими исследователями» А. А. Шахматов имел в виду Н. В. Шлякова, опубликовавшего в июньском номере «Журнала Министерства народного просвещения» за 1907 г. статью «Восемьсот пятьдесят лет со дня кончины великого князя Ярослава I Мудрого», заключавшую в себе ряд аргументов, на основании которых была сформулирована гипотеза о существовании Первого Печерского свода.

Из статьи Н. В. Шлякова следует, что он не только выявил лексическое сходство в «заповеди» Ярослава сыновьям из летописной статьи 1054 г. («заповедав им не преступати предела братня, ни сгонити»), открывающем «Повесть временных лет» рассказе о разделе земли между сыновьями Ноя («жребий метавше не переступати никому же в жребий братень»), а также в летописных статьях 1067–1068 гг. с осуждением вероломства Изяслава Ярославича по отношению к полоцкому князю Всеславу, и статье 1073 г., в которой сообщалось о событиях, последовавших за изгнанием Изяслава Ярославича младшими братьями («А Святославъ седе в Киеве, прогнавъ брата своего, преступивъ заповедь отню, паче же и Божью...») [Шляков 1907, с. 371–372], но и на основании «Жития» Феодосия обосновал предположение о том, что эти статьи могли быть составлены в Печерском монастыре, игумен которого, по словам составителя «Жития» Нестора, энергично вступился за Изяслава Ярослави-ча, что привело к его конфликту с новым киевским князем Святославом Ярославичем. Н. В. Шляков высказал предположение: «Вот в этот-то момент и должна была вырваться громким криком на весь мир из глубины души идея о непреступании жребия братня» [Шляков 1907, с. 374], и на этом основании датировал составление в Печерском монастыре летописи «со сказанием о разделении земли между сыновьями Ноя, сказанием о смерти Ярослава и о вражде Ярославичей» второй четвертью 1073 г. или первой половиной мартовского 6581 г. [Шляков 1907, с. 375]. Менее был уверен Н. В. Шляков в определении автора этих фрагментов летописи. С одной стороны, он склонялся к атрибуции их пресвитеру Иакову, пришедшему в Печерский монастырь с реки Альты, которого Феодосий накануне кончины в 1074 г. не смог сделать своим преемником на посту игумена из-за сопротивления монастырской братии, и которому историки XIX в. атрибутировали ряд памятников древнерусской литературы [Бугославский 2007, c. 21–43]. С другой же стороны, он готов был признать, что авторство этих фрагментов не принадлежало Иакову и написать их мог кто-то из близких Феодосию монахов Печерского монастыря [Шляков 1907, c. 375].

Теперь приведем ключевые элементы, выявленные в составе Первого Печерского свода А. А. Шахматовым в «Разысканиях о древнейших русских летописных сводах». Во-первых, он отмечал, что автор летописной статьи 1073 г. дважды указывает на нарушение заповеди Ярослава: «Вполне вероятно поэтому отнести на счет того же летописца внесение в свод самого текста Ярославова завещания сыновьям, тем более что этот текст составлен в настолько общих выражениях, что предполагать у летописца наличность копии с Ярославова завещания у нас нет оснований». Исследователь допустил мысль о том, что текст завещания «мог быть сочинен самим летописцем, знавшим доподлинно, что Ярослав перед смертью увещевал своих сыновей жить в мире и поручал младшим слушаться старшего Изяслава» [Шахматов 2002, c. 274], таким образом воспроизведя не только мнение Н. В. Шлякова, но и более раннее мнение С. М. Соловьёва (1847), считавшего «заповедь» Ярослава под 1054 г. «позднейшим сочинением» летописца [Соловьёв 2010, c. 142].

А. А. Шахматов не ограничился статьями 1054 и 1073 гг. и при реконструкции содержания Первого Печерского свода отнес к нему большую часть тех летописных сюжетов, которые были указаны Н. В. Шляковым: статьи 1067–1068 гг. с критикой вероломства Изя-слава Ярославича по отношению к Всеславу Полоцкому (за исключением так называемого рассуждения о крестной силе под 1068 г., составление которого, в отличие от Шлякова, он атрибутировал составителю не Первого, а Второго Печерского свода 1090-х гг.), а также параллели из библейской истории [Шахматов 2002, с. 285, 305, 307].

На наш взгляд, именно Н. В. Шлякову, опубликовавшему свои наблюдения в 1907 г., принадлежит приоритет в выявлении части тех основ, на которых в 1908 г. А. А. Шахматовым было сформировано представление о Первом печерском своде. Достижением А. А. Шахматова следует признать гипотезу о том, что «главным редактором летописи», составлявшейся в Печерском монастыре, мог быть монах Никон [Шахматов 2002, с. 286287], которую исследователь обосновал как свидетельством «Жития» Феодосия, где говорилось, что во время пребывания в Киеве Никон не только говорил поучения братии, но и занимался переплетным делом, так и наблюдениями над календарными датами в летописных статьях 1060-х гг., из которых следовало, что в первой половине 1060-х гг. они появлялись в летописных известиях, сообщавших о Тмуторокани (где, согласно «Житию» Феодосия, в это время находился Никон), а в конце 1060-х — начале 1070-х гг. стали появляться в летописных известиях, рассказывавших о событиях в Киеве, где Никон оставался до 1073 г., после чего на несколько лет вернулся в Тмуторокань, незадолго перед отъездом включив в Первый Печерский свод «заповедь» Ярослава I о недопустимости «преступления предела братня» под 1054 г. и осуждение поступка Святослава Ярославича под 1073 г., что, по предположению А. А. Шахматова, привело к конфликту Никона со Святославом и заставило строптивого монаха удалиться из Киева [Шахматов 2002, с. 285–286, 291–294, 297, 303–304, 307].

Изложенные выше факты свидетельствуют в пользу того, что гипотезу о Первом Печерском своде, его датировку, определение некоторых составных частей следует приписать Н. В. Шлякову, а выявление большей части сюжетов в составе свода, их атрибуцию монаху Киево-Печерского монастыря Никону следует приписать А. А. Шахматову, адаптировавшему некоторые из наблюдений Н. В. Шлякова для разработанной им концепции Начального летописания.

Благодаря тому, что гипотеза о Первом Печерском своде в трактовке А. А. Шахматова была полностью принята его последователем М. Д. Приселковым [Приселков 1911; Приселков 1996, с. 68–69] и частично — его оппонентом, академиком В. М. Истриным, предполагавшим, что летописный рассказ о завещании Ярослава I мог быть составлен вскоре после кончины князя в 1054 г., а после событий 1073 г. подвергся переработке в Киево-Печерском монастыре [Истрин 1922, с. 87–88, 100–102], атрибуция летописного рассказа под 1054 г. Первому Печерскому своду 1073 г. стала общим местом в источниковедческих работах советских исследователей [Лихачев 1947, с. 91–92; Насонов 1969, с. 48, и др.], от которых резко отличаются ранние построения Л. В. Черепнина, сформулированные в статье ««Повесть временных лет», ее редакции и предшествующие ей летописные своды» (1948). Сохранив основные элементы шахматовской концепции Начального летописания (удревненной до конца X в.), Черепнин атрибутировал составление «ряда» Ярослава и статьи 1073 г. не Никону (летописный свод которого датировал 1072 г., приурочив его к вышгородским торжествам по случаю перезахоронения останков Бориса и Глеба и составления «Правды Ярославичей»), а составителю Начального свода, создание которого приурочил к Лю-бечскому съезду князей в 1097 г.

Свою позицию Л. В. Черепнин объяснил следующим образом: «Я считаю, что тот рассказ о завещании Ярослава Мудрого сыновьям, который мы находим в «Повести временных лет» под 1054 г., восходит к Начальному своду, причем редакция этого рассказа, несомненно, отражает те начала междукняже-ских отношений, которые были приняты на Любечском съезде и изложены в Начальном своде. Ярослав Мудрый, по словам летописи, «наряди сыны своя, рек им: се аз отхожу света сего, сынове мои; имеите в собе любъвь, понеже вы есте братья единого отъца и ма-тере. Да аще будете в любви межю собою, Бог будеть в вас, и покорить вы противныя под вы, и будете мирьно живуще; аще ли будете ненавистьно живуще, в распьрях которающеся, то погынете сами, и землю отьць своих и дед своих погубите, иже ю налезоша трудъмь великъмь, нь пребывайте мирьно, послушающе брат брата». Мораль, положенная в основу «наряда» Ярослава, ясна: «любовь между князьями-братьями — условие мирного существования и целости Русской земли; «распри» и «которы» неизбежно приведут к гибели как самих князей, так и Киевского государства, созданного «великим трудом» их отцов и дедов. Центр Киевской Руси — град Киев. Там находится стол старейшего брата, блюстителя единства. К нему обращается перед смертью отец со словами: «Аще кто хощеть обидети брата своего, то ты помагаи, его же обидят»» — писал исследователь [Черепнин 1948, с. 324], интерполируя в летописный текст (по изданию «Повести временных лет», подготовленному А. А. Шахматовым в 1916) определения древнерусской государственности 1940-х гг.

Аргументы Л. В. Черепнина в пользу этой точки зрения сводились к следующему: «Рассматривая то же завещание в свете некоторых параллелей, взятых из летописного описания событий, связанных со съездом в Любече, мы убедимся в единстве концепции Начального свода на протяжении 1054–1097 гг. Показательно, например, предложение, полученное в 1096 г. Олегом Святославичем от лица Святополка Изяславича и Владимира Мономаха: «Иди к брату своему Давидови, и придета Кыеву, на стол отьць наших и дед наших, яко то есть старейшии град в земли в всьеи Кыев, и ту достойно снятися и поряд положити». Здесь та же мысль, что и в наставлении Ярослава: Киев — старейший город Русской земли, символ ее единства, отсюда исходит идея нерушимости наследия отцов и дедов, здесь «достоит» преодолеть междукняжеские «которы» и «поряд положити» на основе того «наряда», который восходит к Ярославу. Характер этих междукняжеских отношений, опять-таки, в соответствии с завещанием Ярослава, раскрыт в летописной статье 1097 г., где речь идет о Любечском съезде: «отселе имеемся в едино сьрдце, и блюдем Русьскые земле; къжьдо да дьржит отьчину свою», «да аще кто отселе на кого въстанеть, то на того будем вьси и крьст чьстныи». Условия о совместной помощи князю, пострадавшему в результате «въстания» на него со стороны нарушителя общего крестоцелования, вполне отвечает завету Ярослава, согласно которому его старший сын должен взять на себя инициативу заступничества за «обидимого» брата. Формула «къжьдо да дьржит отьчину свою» тесно связана с «заповедью» Ярослава сыновьям: «не преступати предела братьня, ни сгонити».

Итак, несомненно, по-моему, что автор Начального свода, воспроизводя текст завещания Ярослава Мудрого, раскрывал его содержание на основе принципов Любечского соглашения 1097 г., и что, следовательно, Начальный свод продолжался до 1097 г.» [Черепнин 1948, с. 324–325]. Хотя изыскания Л. В. Черепнина были обусловлены не чисто источниковедческим интересом, а стремлением установить корреляцию между этапами социально-политического развития Киевской Руси и этапами развития Начального летописания, вследствие чего основные усилия в данном случае были направлены на пересмотр установившейся в историографии того времени датировки Начального свода 1093–1095 гг., это позволило ему преодолеть влияние шахматовской атрибуции летописного рассказа 1054 г. «своду Никона», продемонстрировав логическую связь летописных статей 1054, 1096 и 1097 гг. Однако наблюдение Л. В. Черепнина, которое могло бы составить достойную конкуренцию наблюдениям А. А. Шахматова, дальнейшего развития не получило. В более поздних работах он ограничился лишь раскрытием социально-политического значения ряда Ярослава [ср.: Черепнин 1965, с. 169–173; Черепнин 1972, с. 360; Черепнин 1974, с. 25].

В середине 1990-х гг. А. А. Гиппиус, отметив противоречия летописного сюжета о разделе Русской земли между сыновьями Ярослава в «Повести временных лет» и Новгородской I летописи младшего извода, привел некоторые текстологические параллели в пользу предположения о том, что новгородский летописец ориентировался на открывающий «Повесть временных лет» рассказ о разделе земли между тремя сыновьями Ноя (Симом, Хамом и Иафетом). В то же время исследователь обратил внимание на то, что в летописной статье 1073 г. Сим был ошибочно назван Сифом, сделав на этом основании вывод о том, что изложение библейского сюжета и летописной статьи 1073 г. принадлежало разным летописцам: связанные между собой статьи 1054 и 1073 гг. принадлежали составителю «свода 1070-х гг.», а рассказ о разделе земли между сыновьями Ноя — составителю «Повести временных лет» на рубеже первого и второго десятилетия XII в. При установлении подобного разграничения летописных сюжетов А. А. Гиппиус сфокусировал внимание на том, что библейская аллюзия в статье 1073 г. («не преступати жребий братень») возникает «в связи с идеей подчинения воле отца», а во введении к «Повести временных лет» этот же принцип формулируется «не как заповедь отца, а как договор братьев, разделивших землю по жребию». Исследователь предположил, что подобное явление было связано с изменением характера междукняжеских отношений на Руси на рубеже XI–XII вв. (после Любечского съезда 1097), в процессе которого «вертикальные» отношения между братьями, основанные на исполнении воли отца, сменяются «горизонтальными» отношениями на основе равноправия и договора, а «роль старейшего в роде, специально оговоренная завещанием Ярослава, при этом заметно ослабевает» [Гиппиус 1994, с. 140–141].

В середине 2000-х гг. эти представления были модифицированы А. А. Гиппиусом под влиянием наблюдений С. Франклина, обнаружившего источник рассказа «Повести временных лет» о разделе земли между сыновьями Ноя в «Изборнике» 1073 г., составленном для Святослава Ярославича, что заставило A. А. Гиппиуса предположить, что этот рассказ появился не в «Повести временных лет», а в своде Никона (который, вслед за Л. В. Черепниным, он датировал 1072), и был синхронен летописному рассказу 1054 г. о завещании Ярослава, в то время как летописная статья 1073 г. была атрибутирована другому летописцу, продолжившему свод Никона [Гиппиус 2006, с. 70–71, 74–76]. В 2012 г. под влиянием наблюдений А. Тимберлейка А. А. Гиппиус еще раз пересмотрел свою точку зрения, атрибутировав летописные статьи 1054 и 1073 гг. составителю Начального свода [Гиппиус 2012, с. 56]. К тому времени аналогичная точка зрения была развита B. Я. Петрухиным, который скептично отнесся к гипотезе о своде 1073 г. и его атрибуции Никону, связав появление летописных статей, посвященных Ярославичам (в том числе — 1054, 1073, 1078 и 1093), непосредственно с Начальным сводом 1090-х гг., отразившим выгодную Всеволоду Ярославичу модель междукняжеских отношений [Петрухин 2008, с. 172–173, 177–180].

Тенденция получила продолжение в текстологическом исследовании С. М. Михеева, который на основании комплекса слов-маркеров ограничил первоначальный текст летописной статьи 1054 г. в реконструируемом им своде 1078 г. фразами: «Преставися великыи князь Рускыи Ярославъ месяца февраля, в суботу 1-ое недели поста, на святого Федора. Живе же всех лет 76» [Михеев 2011, c. 247], а все остальное содержание летописной статьи 1054 г. отнес к дополнениям Начального свода, равно как и сюжет о нарушении «отней заповеди» в статье 1073 г., в то время как сюжет о разделе земли между сыновьями Ноя и запрете «преступать жребий братень» атрибутировал своду 1078 г. [Михеев 2011, c. 206, 212]. Эти наблюдения с точки зрения историографической преемственности можно интерпретировать как попытки дистанцироваться от гипотезы Н. В. Шлякова — А. А. Шахматова и актуализировать гипотезу Л. В. Черепнина (хотя ни А. А. Гиппиус, ни В. Я. Петрухин, ни С. М. Михеев не определяют их подобным образом).

Д. А. Боровковым проблема ряда Ярослава была рассмотрена в двух аспектах. С одной стороны, синтезировав источниковедческие наблюдения Л. В. Черепнина и других исследователей над содержанием летописных статей 1054, 1073, 1078 и 1093 гг., автор установил их сюжетную и терминологическую общность (в том числе в плане признания приоритета «старейшинства» за Изяславом Ярославичем), также приурочив их к Начальному своду 1090-х гг. С другой стороны, исходя из того, что сюжет о приоритете «брата старейшего» является вторичным как для летописной статьи 1054, так и для летописной статьи 1078 г. (где приоритет «старейшинства» единственный раз атрибутируется летописцем Изяславу Ярославичу), автором были высказаны предположения о поздней актуализации этой идеи, обусловленной негативной реакцией на изгнание Изяслава Ярославича из Киева в 1073 г. младшими братьями и приведшей к конфликту нового киевского князя Святослава Ярославича с Киево-Печерским монастырем (согласно памятникам монастырской агиографии); об утверждении идеи о приоритете «брата старейшего» в связи с переходом киевского стола от Всеволода к Изяславу в результате «Волынского компромисса» 1077 г. и последующем укоренении ее в политической практике конца XI — начала XII в., когда политическое старшинство киевских князей (Всеволода Ярославича и Святополка Изяславича) соответствовало генеалогическому. Автор продемонстрировал, что политическая суть раздела Ярослава ограничивалась новациями в составе подлежавших разделу городов, изначально упоминавшихся в летописной статье 1054 г. примерно в следующем виде: «Преставися князь Рускии Ярославъ. Изяславу тогда сущю [Турове], а Святославу Володимири. Ярославу же приспе конець житья и предасть душю свою [Богу] вь суботу 1 поста святаго Феодора... Пришедъ Изяславъ седе Кыеве, Святославъ Чернигове, Всеволодъ Переяславли, Игорь Володимери, Вячеславъ Смолиньске» [Боровков 2015, с. 81–94].

Подводя итоги анализа критических интерпретаций летописного рассказа 1054 г. в историографии XX — начала XXI в., следует заметить, что в XX в. исследователи древнерусского летописания связывали его появление с Первым Печерским сводом 1073 г. (сводом Никона), гипотеза о существовании которого была сформулирована в начале XX в. Н. В. Шляковым и разработана А. А. Шахматовым. Альтернативная гипотеза, сформулированная в конце 1940-х гг. Л. В. Черепниным и связывавшая появление летописного рассказа 1054 г. со Вторым Печерским сводом 1090-х гг. (Начальным сводом), долгое время оставалась маргинальной и приобрела историографическую актуальность лишь в начале XXI в., после того как сходные выводы были сделаны А. А. Гиппиусом, В. Я. Петрухиным и другими учеными. Это позволяет говорить о том, что современные критические представления о ряде Ярослава смещаются от атрибуции, предложенной Н. В. Шляковым и А. А. Шахматовым, к атрибуции, предложенной Л. В. Черепниным.