Самолет до нас, к счастью, не долетел, взорвался, врезавшись в подножье холма. Я выбрался из-под Лотара, посмотрел на ребят, скорчившихся на дне окопа. Скомандовал «Отбой». И оглянулся на вопли, раздавшиеся у нас за спиной. Мятежники в синих рубашках не скрывали своего восторга, многие вылезли на бруствер и палили в воздух из винтовок. То ли просто радовались, то ли пытались подстрелить летчиков со сбитых самолетов. Я пригляделся и рассмотрел в голубом испанском небе три белых купола парашютов.

— А теперь все в блиндаж, быстро! — скомандовал вдруг доктор Баумайстер, отрываясь от камеры. Оказывается, он снимал весь воздушный бой. Теперь снова посмотрел на часы и приказал: — Зильбер, перестань ты пялиться и тащи свою задницу и эту драгоценную камеру в блиндаж. Гейнике, помоги ему!

Повторять дважды ему не пришлось, и мы с Лотаром подхватили тяжелую кинокамеру и потащили ее в блиндаж.

— Вундерваффе, — сказал саперный капитан, наблюдая жирные черные следы, оставленные в голубом испанском небе советскими самолетами, похожим на кукурузники, и перекрестился.

В общем-то артобстрел был так себе. Мы в блиндаже даже толком испугаться не успели. Ну пару раз ухнуло где-то рядом. Остальное грохотало где-то вдалеке от нас. Видимо, артиллерия республиканцев била в основном по первой линии обороны. Потом вообще все затихло.

— Сидеть здесь тихо, я посмотрю, — сказал Баумайстер и вышел наружу.

И тут я услышал смех, точнее — хохот. Хохотал Генрих. Совсем чужим голосом, хриплым таким басом. И смех этот был настолько ужасен, что слушать его не было никакой возможности. Первой из блиндажа рванула фрау Штрикер, за ней все остальные. Остался лишь доктор Вебер, последнее, что я заметил, как он обнял Генриха за плечи и пытался его успокоить.

Все-таки пара снарядов по нашей позиции прилетело довольно точно. Недалеко от пулеметного гнезда дымилась воронка. Один из пулеметчиков оказался легко контужен и теперь блевал на бруствер, скинув каску и держась за виски.

Саперный капитан стряхнул комья земли со свей каски и снова вооружился биноклем. Заметив мой взгляд, покачал головой и указал на перископ. Мол, хочешь смотреть — смотри. Видимо, он еще находился под впечатлением от случившегося в небе.

Я приник к прибору, чтобы посмотреть, как республиканцы выбираются из окопов и встают в цепи с винтовками наперевес. Это уже не кино. Сейчас живые люди пойдут в атаку, в них с огромной скоростью полетит железо и свинец. И железо будет впиваться в живую плоть. Но издали — не так страшно. Издали — не люди, фигурки.

Тем временем в окопах первой линии нашей обороны тоже обнаружилось какое-то движение. Из «наших» окопов выбрались люди в черных мундирах. С карабинами с примкнутыми штыками. Человек тридцать — не больше. И эта горстка людей пошла вперед на республиканские цепи. Медленным шагом. Без криков и жестов. Как каппелевцы в «Чапаеве» во время «психической атаки».

Что-то странное происходило на поле боя под Севильей. В них, в этих черных стреляли. С близкого расстояния. Их кололи штыками. Но они не падали, они остервенело кололи в ответ. И вот от их ударов люди умирали. Около каждого эсэсовца валялись на земле трупы.

Я уже догадался, что сегодня в бой пошел тот самый взвод оживших мертвяков, которых мы видели на аэродроме в Потсдаме. Остановились они только тогда, когда противников перед ним не остались совсем. Лишь горстка республиканцев смогла вернуться в свои окопы. А мертвяки разом развернулись и двинулись назад, не обращая внимания на выстрелы, раздававшиеся им вслед.

Теперь восторженных воплей в наших окопах не было. Даже те два пулеметчика смотрели на поле недавнего боя как-то ошалело. Словно понимая, что произошло что-то противоестественное. Опытный, бывалый солдат понимает войну. Солдат не понимает, не хочет понимать такую войну. В этом было что-то противоестественное.

— Что скажете, доктор? — спросил Баумайстер Вебера, указывая на усеянное трупами поле брани.

— Если бы не видел своими глазами… — Доктор Вебер покачал головой. — Я даже не представляю, что будет дальше.

Через полчаса на нашем холме появился Лингард. Он был в форме полковника испанской фаланги, но с железным крестом на кармане рубашки. Вид у него был совершенно торжествующий. Но очки были те же, темные

— Все живы? — разглядел нас штурмбанфюрер. — Все видели⁈ Первый взвод непобедимой армии! Один взвод целую роту! В штыки! Отлично! Шульц, Штрайх, ко мне в машину. Остальные — домой!

Домой — это значило в тот же самый особняк. Вот этот приказ меня порадовал. Очень захотелось домой, очень-очень.

— Товарищи! — сказал нам Баумайстер, когда мы вышли из автобуса и построились во дворе. — Вы приняли сегодня боевое крещение, мы были в одном окопе под огнем противника. Теперь мы с полным правом называть друг друга товарищами. И я горд называть таких славных ребят боевыми товарищами. Не забудьте винтовки сдать в оружейную комнату. Шлемы можете оставить при себе. Все, вольно, разойтись. Зильбер, Гейнике, отволоките же эту чертову камеру в мою комнату.

Обед получился странный. Преподаватели обедали с нами в столовой за отдельным столом, и доктор Баумайстер выставил целый кувшин из своего заветного бочонка. И стал активно коллегам подливать. Как-то быстро наши преподаватели накидались. Даже доктор Вебер, чего я от него совершенно не ожидал.

После обеда доктор Баумайстер завалился спать, фрау Штрикер с шарфюрером Швабе отправились осматривать достопримечательности Севильи, причем, офицеру пришлось придерживать даму под руку. А доктора Вебера, который сделал какую-то попытку организовать учебный процесс, неожиданно вызвали в город. Приехал вестовой на мотоцикле и пригласил прибыть в комендатуру.

Мы, представленные сами себе, собрались в большом зале около приемника слушать новости. Сначала прослушали сводку из Берлина, потом Юрген сел «за ручки» приемника, быстро нашел местное вещание. Послушав британцев, Юрген поймал «Радио Рома». Внимательно слушал. Оказывается, Юрген хорошо знал английский, французский, итальянский и даже немного испанский. По крайней мере, сводку новостей перевести смог.

— Фаланга начинает наступление, — сказал он. — Генерал Франко говорит о решительном наступлении на Мадрид.

— А кто такой этот Франко? — спросил Клаус.

— Тоже фюрер, но испанский, — сказал Юрген. — Кажется, его выбрали вождем повстанцев.

— А про сегодняшний бой сказали?

— Да, но очень кратко. Сказали, что у коммунистов больше нет превосходства в воздухе.

— А про атаку этих… — Клаус изобразил руками колющее движение.

Юрген отрицательно мотнул головой.

— Слушай, Юрген, ты из нас самый умный, но мне кажется, что ты от нас что-то скрываешь, — сказал Клаус. — Кто они такие, эти мертвецы, которых не берет пуля? И кто этот… главный дух?

— Почему ты думаешь, что я это знаю? — повернулся к нему Фризе.

— Брось, Юрген, — ощерился Клаус. — Когда ты указал на Бернау в первый раз, я уже понял, что там что-то такое, серьезное. Давай, Юрген, расскажи камрадам, что это за чертовщина. Что ты такого вычитал в своих библиотеках?

Юрген посмотрел на нас, стоявших кружком.

— Вы точно хотите это знать? Хорошо, слушайте. В берлинском архиве Аненербе я нашел древний свиток. Вернее, список с древнего документа. Это было описание древнего магического обряда вызова мятежного духа.

— Почему мятежного? — спросил Клаус.

— Сейчас узнаешь, не перебивай. В общем-то вы сами все видели. У древнего святилища, где заточен мятежный дух, следовало провести церемонию. Принести и возложить на алтарь павшего воина в сопровождении воина — добровольца и приговоренного к смерти преступника. После магических заклинаний дух мятежного мог вселиться в тело павшего воина…

— Это Пфайфер-то воин? — усмехнулся Клаус. — Да он и мухи не обидит. Не обидел бы, был бы жив…

— Это не важно, кем именно он был. Его личность не имела значения. Главное, чтобы воевал, и погиб внезапно. А он ведь погиб внезапно, от разрыва мины, верно?

— Допустим, — согласился Лотар. — Но при чем там мы? Зиверс ведь четко сказал, что почетный караул из юношей, или как там…

— Да, — кивнул Юрген. — Полное описание церемонии вызова мятежного духа нашел уже сам Зиверс. В церемонии отважные юноши должны встретить мятежного духа…

— Да что ты заладил' «мятежный дух, мятежный дух». У него вообще, имя было? Или с детства так и был мятежным?

— Имя было, — согласился Юрген. — Его звали Герлих. А имя его не упоминается, потому что оно было проклято.

— Ну конечно, — теперь уже усмехнулся Лотар. — Без древнего проклятья не обошлось.

— Вот именно, — сказал Юрген, не обратив внимания на сарказм в голосе Лотара. — Именно проклятье. Герлих был вассалом короля Германлиха. Так сказать, правой рукой, генералом. Кажется, родственником. И во много именно ему король был обязан многими победами над врагами. Ибо был Герлих по совместительству — колдуном. Ну, жрецом. И поражал врагов…

— Дай-ка угадаю, — вмешался Лотар. — Огненными молниями?

— Точно, — кивнул Юрген. — В рукописи есть картинка, где он стоит на холме и метает молнии в наступающих врагов. И вызывал он эти молнии с помощью преступника — колдуна, которого водили, закованного в цепи, и славного воина, который добровольно пошел в мир духов за этими самыми молниями.

— Ага, зато понятно, откуда Доброволец и Преступник, — догадался Клаус.

— А теперь — главное, — начал терять терпение Юрген. — По легенде Герлих верно служил своему королю, но, когда тот постарел или приболел… в общем, стал немощен и решил передать власть своему сыну, Герлих посчитал это неправильным, несправедливым, и сам решил захватить трон. Но знать его не поддержала. Его откровенно побаивались. Заговор раскрыли. Король послал свою охрану арестовать Герлиха. Но он перебил ее своими молниями. По его воле павшие восстали и вступили в бой с войском короля. И не брало их никакое оружие, ни стрелы, ни мечи.

— Что-то мне это напоминает. Их, этой охраны, часом не тридцать человек было? — почесал затылок Клаус.

Герлих, окрыленный победой, сам повел свое мертвое войско на замок короля, — продолжил Юрген, — но король его проклял и тем самым лишил магической силы. Войско колдуна протухло, его схватили и живьем захоронили в каменном склепе у святилища. А его помощников приковали к древнему дубу на съедение дикому зверью. Все.

— Надо понимать, что этот склеп до сих пор там, под Бернау, — задумчиво сказал Лотар.

— А мне больше интересно, что значит — «протухли»? — добавил Клаус.

— Это — только легенда! — вдруг подал голос Феликс. — Господин Лингард сказал, что все было по-другому. Доктор Зиверс имеет документы! Это Герлих создал великую, непобедимую армию бессмертных воинов! С него началась великая Германия! Как вы не понимает? Сегодня мы стали свидетелями великого начала! И с этой армией Германия завоюет весь мир!

Я посмотрел на Феликса с опаской. Что-то парень сильно покраснел. Неужели древняя легенда может так возбудить подростка? И тут же возразил сам себе. Легенда — легендой, а молнии, сбившие самолеты, были. И три десятка трупаков, как-то вместившихся в один «Юнкерс» — тоже не мой бред. Их что, штабелями друг на друга уложили и так везли? И еще меня заинтересовало это «король проклял». Что, проклял и все, колдун лишился своих возможностей? А так можно?

Клаус тут же вступил с Феликсом в спор, его поддержал Лотар.

— А вот скажи, Феликс, — ты хотел бы, как они, быть, как эти мертвые?

— Если фюрер прикажет, я буду биться до конца.

Я посмотрел на Феликса и почему-то ему поверил.

— Слушайте, заткнитесь все, — как-то устало сказал Юрген. — Надоели.

Он нашел какую-то американскую станцию с джазом, мы оставили приемник в покое и принялись играть в бильярд. Кроме Юргена никто из ребят и кия в руках не держал, поэтому единственного достойного соперника по игре он нашел в моем лице. И когда я разделал его почти всухую, не обиделся, а только мне подмигнул.

— Ты же не умел играть в бильярд, Пауль. А ты изменился с тех пор, очень сильно изменился.

Особое ударение он сделал на «с тех пор».

Перед ужином Лотар приволок большой кувшин белого вина. Сказал, что подружился с экономкой Луизой, и теперь этого добра у нас будет вволю. Потому что тут есть целый винный погреб.

Конечно, от угощения никто и не подумал отказываться. Вино было молодое и легкое, а вот мысли у меня оно вызвало почему-то самые тяжелые. Я вспомнил утренний «воздушный бой» и несчастные «кукурузники», которые, дымя, падали на землю. И рассказ Юргена. А не стал ли я невольной причиной этого самолетопадения? Если бы я не нашел это чертово место силы, если бы не осветил Генриху «защитный проход», если бы не стал помогать ему в Ведьминой башне… Ничего бы этого не было? Или они все равно нашли бы это чертово место силы и способ, как их применить? Ведь незаменимых у нас нет! Главное, определиться, кто это «они». И начать, наконец, бороться с ними всерьез.

К ужину вернулся доктор Вебер. Он рассеянно пожелал нам приятного аппетита и попросил меня зайти к нему в комнату.

Я сразу заметил, что доктор сильно расстроен. Оказалось, его вызвали в комендатуру, в Севилью в качестве… переводчика.

— Переводчика для кого? — удивился я.

— Для русского летчика, которого сбили утром. Он сбросился с парашютом, фалангисты его окружили и взяли живым.

— Погодите, а вы знаете русский? — удивился я еще больше.

— Ну да. Учил в гимназии и даже читаю Достоевского в подлиннике! — похвалился доктор. — Правда, министерство доктора Геббельса сегодня не особо жалует этого писателя, считая его творения депрессивными. Как и произведения графа Толстого. Хотя запрета на них нет. Я же нахожу этот язык очень богатым и образным. Вот, послушай, как пишет их поэт Пушкин… «Все хлопает, Оньегин входит, идьет меж кресел по ногам»…

И Вебер довольно сносно озвучил целый стих из «Евгения Онегина». Действительно, русский знает.

— Впрочем, речь сейчас не об этом. Помнишь, мы ходили с тобой по балаганам, и какой-то шарлатан прикидывался ясновидящим, а на деле просто «туманил» мне мозг, — напомнил доктор.

— Ну да, тот цыган. Он еще едва не убедил вас, что вы должны ему сто марок, — вспомнил я.

— Точно! Ты мне тогда очень помог. Так вот, мне показалось, что русский, которого сегодня допрашивали, обладает таким же даром. Он так затуманил мне мозги, что я едва не выпустил его на свободу.

— Как это?

— Да сам не понимаю, как у него это получилось. Его допрашивал лично герр комендант, летчик долго упирался, но наконец признался, что он не испанец, а француз из интербригады. Ха! Какой же он француз⁈ На таком жутким французском не говорят даже марсельские клошары. Он — точно русский! Но герр комендант обрадовался и этому, немедленно отправился куда-то докладывать, а этот русский… Не знаю, как у него это получилось, но мы с секретаршей очнулись лишь у дверей комендатуры, куда мы сами русского летчика и провели. И если бы комендант не вернулся, мы бы точно выпустили его на улицу. Поэтому, если не трудно… завтра я снова поеду в комендатуру, не смог бы ты сопроводить меня?

От волнения у меня пересохло во рту. Русский летчик! С даром! Я его завтра увижу. И даже, возможно, смогу помочь ему сбежать. Вот — конкретный реальный способ связаться с нашими, подать весточку о себе, наладить связь.

— Так что скажешь, Пауль, — спросил доктор Вебер.

— Конечно! Я вам обязательно помогу. Во сколько едем?

— Да после завтрака я за тобой зайду. Только надо предупредить доктора Баумайстера.