Официальное уведомление об отстранении пришло мне в понедельник.

Не увольнение.

Не конец.

Пока.

“На период внутренней проверки”.

“До выяснения обстоятельств”.

“В целях сохранения спокойной рабочей обстановки”.

Все те прекрасные фразы, которыми систему насилия маскируют под административную взвешенность.

Я сидела в кабинете главврача и слушала это как чужую биографию.

— Влада, пойми, — говорил он, разводя руками. — Я сейчас не решаю вопрос твоей вины. Но обстановка слишком нервная, вокруг много разговоров...

— Вокруг моей работы или вокруг моей семьи? — спросила я.

Он отвел взгляд.

— Не ставь так.

— А как ставить? Удобно?

Главврач тяжело выдохнул.

— Я понимаю, что тебе больно.

— Нет, — сказала я тихо. — Вы понимаете, что вам страшно. Это разное.

Он промолчал.

И этим признал все.

Когда я вышла на улицу, у меня не дрожали руки.

Не темнело в глазах.

Даже плакать не хотелось.

Странно устроена психика.

Сначала думаешь, что потеря работы станет одной из самых страшных точек.

А когда она приходит, внутри уже столько разрушенного, что новый удар ложится не в мягкое место, а в броню, которая начала собираться на ожогах.

Я позвонила матери.

— Отстранили, — сказала.

— Надолго?

— Пока “разбираются”.

— Хорошо.

Я даже остановилась посреди парковки.

— В каком месте это хорошо?

— В том, что теперь все открыто. Прятаться им сложнее.

Да.

Черт возьми.

Она была права.

С этого момента удар по моей профессии больше нельзя было делать вид, будто это “просто забота об этике”.

Он становился частью общей схемы.

Следующим позвонил Гордей.

Удивительное чутье у него было на мои падения. Или просто хорошая система докладов.

— Слышал, у тебя сложности на работе, — сказал он так, словно мы были знакомыми, а не людьми, стоящими по горло в крови друг друга.

— Какой ты осведомленный.

— Влада, давай без этого.

— Нет, Волк. Давай как раз с этим.

Он выдохнул в трубку.

— Я не имею отношения к внутреннему решению роддома.

— Конечно.

— Но теперь ты хотя бы должна понять, о чем я говорил.

— О чем? Что без тебя мир грубый?

— О том, что тебе не нужно дергаться. Я могу решить вопрос. С работой. С жильем. С деньгами. С детьми. Все можно привести в порядок.

Я закрыла глаза.

Вот так.

Не “прости”.

Не “я виноват”.

Не “что мне сделать”.

Я могу решить.

Как же он не понимал, что именно это во мне теперь и убивает последние остатки страха перед его величием.

Когда один человек слишком ясно озвучивает себя как центр всех решений, в какой-то момент любая живая часть в тебе начинает хотеть только одного — выйти из его орбиты любой ценой.

— Нет, — сказала я.

— Влада.

— Нет.

— Ты даже не дослушала.

— А мне больше не нужно слушать мужчину, который сначала рушит мне жизнь, а потом предлагает услуги по ее ремонту.

Он замолчал.

И в этой паузе я впервые услышала не просто злость.

Уязвленное мужское самолюбие.

Его действительно бесило, что я перестаю реагировать на главный его наркотик — всемогущество.

— Ты очень пожалеешь, — сказал он тихо.

Я улыбнулась.

Даже самой себе удивительно спокойно.

— Уже нет.

И отключилась.

--