Услышав незнакомый женский голос, я успокоился. Так же резко, как вспыхнул.

Значит, Джерри сейчас не с Люсьеной, а с кем-то другой. Причем я кажется ее узнал — это графиня Азалия Лансель. Та самая «вечно невинная жена», которая уже три года изменяет своему старику мужу с кем придется, но при этом лекарь делает ей справки, что она чиста.

Мда, похоже мой друг пошел по наклонной…

Но для меня главное, что Джерри сейчас не с Люсьеной, не гуляет в саду, не шепчет ей на ухо сладкие комплименты.

Я выдохнул. Напряжение схлынуло, оставив после себя лишь легкую дрожь и чувство неловкости за свою истерику перед сэром Вагриком.

— Эммм... - протянул я, не зная, что сказать в кристалл. Но Джерри, видимо, уже все понял, потому что на той стороне послышался приглушенный смешок, а затем он пожелал мне спокойной ночи и отключился.

И тут же, не давая себе времени на раздумья, я активировал снова кристалл. Мне надо было услышать Люсьену и на всякий случай еще раз убедиться.

Кристалл светился, но она не выходила на связь. А я продолжал активировать и активировать под хмурый и недовольный взгляд дознавателя.

Сердце снова забилось быстрей, но уже не от ревности, а от волнения.

— Да? — ответила она. Голос был вялым, тихим, будто она говорила со мной через силу.

— Не спишь?

— Нет. — сказала она. Но показалось, что она явно пыталась казаться бодрее, чем было на самом деле.

И тут я услышал на заднем фоне другой голос — женский, старческий, с ворчливой нотой заботы:

— Я принесла вам отвар. Скорее всего, головокружение от слабости. Вы когда последний раз ели?

Головокружение? У Люсьены?

— Ты что, не ешь?! — зарычал я. — Джерри совсем с ума сошел и не кормит?!

— Ваше благородие, — перебила Люсьена меня, и в ее тоне вдруг прорезался холод. — Я сама могу позаботиться о своем питании. А теперь извините, мне пора.

— Люсьена, подожди, я хотел сказать...

Но она отключилась.

Я снова активировал связь. Тишина. Еще раз. Тишина. Сколько я ни пытался — бесполезно.

Я вздохнул. Протянул переговорный камень дознавателю и произнес:

— Спасибо.

Сэр Вагрик его взял, но продолжал на меня хмуро смотреть. И его глаза, обычно бесстрастные, теперь выражали тревогу.

— Ваше благородие, предлагаю вам проследовать со мной в кабинет.

Я хотел возразить, хотел сказать, что устал, что хочу спать, что все это подождет до утра, но его тон и суровый взгляд не оставлял места для возражений.

Я кивнул и машинально пошел за ним.

В кабинете он усадил меня в кресло, сам встал напротив. Достал из своей сумки дымчатый кристалл размером с кулак. Поднес его к моей голове, к виску, и замер, сосредоточившись.

Кристалл засветился тусклым, болотным светом. Я почувствовал легкое покалывание, которое сразу прошло. Сэр Вагрик хмыкнул с досадой.

— У вас повреждена аура, ваше благородие, — сказал он, убирая кристалл. — Странно, что у вас провал в памяти и она до сих пор не вернулась. Видимо, это из-за того, что ваш дракон запечатан, организм ослаблен и не восстановился еще.

Он помолчал, словно размышляя, стоит ли говорить дальше. Потом решился:

— Я могу попробовать восстановить память. Снять блоки, которые зелье наложило на ваше сознание. Но … риск есть.

Я кивнул. В принципе, мне и так было ясно, что тогда произошло в ту ночь. По обрывкам, по ощущениям, по тому, как Люсьена смотрела на меня сейчас — между нами случилась близость. Но почему бы и нет? Почему бы не вспомнить? Будет что теперь представлять в купальне и перед сном…

— Делайте, — сказал я коротко.

Сэр Вагрик начал водить руками вокруг моей головы, медленно, плавно. Его пальцы оставляли за собой серебристые нити магии, которые вплетались в мои виски, проникали под кожу, в самую глубь сознания.

— Закройте глаза, — попросил он.

Я закрыл.

И на меня нахлынули воспоминания.

Сначала это были просто образы, размытые, как сны наяву. Но чем дольше дознаватель водил руками, тем ярче, отчетливее, реальнее становились картинки.

Вот мы в спальне. Я ласкаю ее... делаю предложение выйти за меня замуж... как символ моей вечной любви дарю родовое кольцо... Кольцо, которое я поклялся никогда никому не дарить…

Становлюсь ее первым мужчиной, испытываю такие яркие эмоции, то, чего никогда не чувствовал за свою жизнь. Она принимает меня, вся, без остатка, и я отдаю себя так же.

А наутро... отдаю ее мужу и говорю, чтобы собирала вещи и уходила…

Бездна!

Какой же я дурак!

Я открыл глаза, не в силах больше выносить эту картину. Но воспоминания не отпускали. Они продолжали жечь изнутри, разъедая меня.

Как после такого на меня не обидеться? Как мне смотреть ей в глаза, зная, что я вышвырнул ее, как ненужную вещь? После всего, что между нами в ту ночь случилось.

Я почувствовал, как внутри грудной клетки разгорается тепло. Сначала слабое, едва заметное, потом сильнее, горячее. Оно было живым и знакомым, таким родным.

И вдруг дознаватель отшатнулся от меня, его лицо побледнело.

— Нет! — выкрикнул он, и в его голосе впервые за всё время прозвучала паника. — Только не это! Кажется... печать спала! Ваш зверь рвется наружу! Надо немедленно запечатать его! Остановить!

Он лихорадочно начал рыться в своей сумке, вытаскивая какие-то амулеты, склянки, порошки.

— Запечатать? — повторил я за ним и … усмехнулся.