Пары давно закончились, студенты разошлись по домам. Преподаватели тоже постепенно уходили из стен университета, только один парень сидел на скамейке, которая была дальше всех от главного входа и приятно утопала в тени пышного дерева. Дэн делал зарисовки здания в своем блокноте, чтобы потом их спрятать и никому не показывать. Со школьной скамьи он мечтал, чтобы их увидел лишь один человек. Который относился к нему как к другу, ни больше, ни меньше. Какая все-таки ирония, Настя влюблена в того, кто относится к ней как к сестре, а он влюблен в Настю, которая относится к нему… ну, как к брату, наверное. Дэн усмехнулся от своих же мыслей и нанес на шершавый лист еще несколько штрихов. Рисование его всегда успокаивало. Это занятие было своего рода островом релаксации, где мысли его не тревожили, сердце стучало ровно, а вся грусть куда-то улетучивалась. Может, ну его, этот лингвистический? Станет художником. Но только не сейчас. Когда для отца он единственная опора, сложно поступать так, как хочется. А не получить диплом и полностью погрузиться в творчество он точно не мог. Возможно в будущем, когда-нибудь он и осуществит эту мечту, а пока Денис переносит на лист красивое величественное здание, которое практически полностью поглотил закат.

— Ты чего здесь один так поздно? — Катя подошла сзади так тихо, что Дэн дернулся от неожиданности и выронил карандаш.

— Держи. — Она подняла его и протянула его молодому человеку.

— Спасибо, — ответил он и продолжил рисовать.

— Можно присесть?

Он пожал плечами и кивнул в знак согласия.

— Ты кого-то ждешь? — спросила Катя, морщась от луча солнца, который падал прямо на лицо.

— Нет.

— Погода так быстро меняется. То дождь, то солнце. А ты что больше любишь, солнце или дождь?

— Я люблю тишину, Кать, — отрезал Дэн, делая легкие штрихи. — Извини. Просто я не в духе.

— Почему? — Катя выглядела так, словно ее вообще нельзя обидеть. Настя была не такой. Могла обидеться на пустяковую фразу и не разговаривать потом несколько дней.

— Без причины. Кать, а ты никуда не спешишь?

— Неа. У меня художка отменилась, а домой не хочется.

— Почему? — теперь спрашивал он.

— А, — отмахнулась она, — родители опять скандалят. Хочется немного тишины. — Катя улыбнулась, и от нее ощущалось тепло, прямо как от закатного солнца. Не палящего, не обжигающего, а мягкого и нежного.

— Так спокойно об этом говоришь?

— А чего переживать? Привыкла уже. Думала по парку пройтись, но одной скучно. Вижу, ты сидишь, думаю, дай подойду поболтаю.

— Не думала, что если человек сидит один, то он не очень хочет ни с кем разговаривать?

— Только не ты.

Дэн удивленно поднял брови и внимательно на нее посмотрел. Удивился он потому, что Катя была права.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что ты не любишь оставаться один. Все время находишься в компании.

— Может, я просто общительный. Но иногда даже общительным людям нужно побыть наедине с самим собой.

— Общительным — да, а грустным — нет.

— Я что, выгляжу таким грустным?

— Нет, ты выглядишь обычным. Просто у меня интуиция хорошая. И ты мне нравишься.

— Кать, — Дэн не хотел ее обижать, — мне…

— Тебе нравится Настя. Я знаю. А ты ей, видимо, только друг.

— Откуда такие познания? Или следила за нами?

— Это и так слишком очевидно.

— Правда? — Дэн никогда не задумывался над тем, что его чувства могут быть настолько заметны. — Или ты просто наблюдательная. — Он улыбнулся.

— Второе.

Солнце почти скрылось за крышами высоких зданий, и на город постепенно стали опускаться сумерки. Прежде чем предложить, Дэн десять раз обдумал свое решение. Сидеть и ждать Настю не было смысла. Скорее всего, освободится она еще нескоро, а когда закончит, то Дмитрий Александрович не отпустит ее домой одну. Дэн четко понимал, что конкурировать с ним у него не было никаких шансов. Пускай Настя все отрицала и говорила, что у нее не осталось к нему ни капли нежных чувств, но друг видел, как она могла светиться рядом с ним. Только рядом с ним и ни с кем больше. Слишком много места у нее в сердце занимает Дима, чтобы там было свободно для кого-то еще. Дэн надеялся, что когда-нибудь это место освободится, но эта надежда была настолько мала, что от нее оставался маленький огонечек.

— Ты, кажется, хотела в парк? Пойдем.

— Серьезно?

— Да. Устал рисовать, хочу пройтись. — Дэн встал и потянулся, как кот после сладкого сна. — Но если ты не хочешь, то…

— Хочу, хочу, — почти сразу вскочила за ним Катя. — Пойдем скорее. Только листы блокнота не забудь.

— Я никогда ничего не забываю, — он улыбнулся и подмигнул девушке. — Пошли уже.

Пока пара выходила с территории университета, на первом этаже, в левом крыле, подальше от учебных кабинетов, где располагался пыльный архив, в котором бумаг и папок было практически до потолка, а от столов и старых компьютеров веяло атмосферой СССР, Настя стояла и хлопала глазами. Опущенные руки явно не были готовы к такому объему работы. Дмитрий Александрович стоял рядом и с легкой заинтересованной усмешкой поглядывал на реакцию своей подопечной. Заведующая архивом подробно рассказывала, что нужно сделать и с какими документами, но Настя, кажется, пропускала все это мимо ушей. Просто смотрела и подсчитывала в голове, сколько же времени на это уйдет и когда закончится ее рабство. Дима был бы рад освободить ее от всего этого, но архив и его личный контроль были единственным способом, чтобы отговорить декана от отчисления.

Он уже собирался домой, когда проходил мимо кабинета декана, чтобы зайти в гардероб и забрать свое пальто. Но резко остановился, услышав знакомый до боли голос, который не спутать ни с одним на планете. И говорил этот голос об отчислении. Дима закатил глаза и подумал: «Все-таки доигралась». Ну, этого можно было ожидать. Однако пока он работает в этом университете, то сделает все, что в его силах, чтобы Настя получила диплом. Пусть ради этого ей придется провести некоторое время в тайной комнате высшего учебного заведения. Она же, в конце концов, будет не одна.

— Как-то так, — закончила пожилая женщина, снимая очки на золотой цепочке, потирая уставшие за целый день глаза. — Правда, за один день, наверное, не управитесь. Дмитрий Александрович, вы тоже остаетесь? Думала, что только Скворцову привели.

На лице у Насти возникло такое возмущение, что даже уши покраснели. Дима помнил эту привычку еще с детства.

— Я тоже останусь. Нужно поднять кое-какие документы.

— Хорошо. Тогда я вас оставлю. Как закончите, дверь закроете, ключ обязательно сдадите.

— Конечно, не беспокойтесь. До свидания.

Надежда Митрофановна ушла, закрыв за собой дверь, и оставила двоих в полной тишине. Дима положил на стул свой дипломат и подошел к ближайшей стопке дипломных работ, которая стояла на столе и чуть не косилась от высоты. Перебирая пальцами их количество, он поглядывал на Настю, которая все еще не двигалась с рюкзаком в руках, лямки которого уже собрали всю пыль с пола.

— Ты долго там собираешься стоять? — спросил он наконец, разделяя эту стопку на две.

— Мы же здесь на весь вечер застряли, — с каким-то отчаянием протянула она.

— Ну знаешь, Насть, пара вечеров в архиве — не такая уж и большая плата за то, чтобы не вылететь из университета.

— Я не просила тебя помогать, — пробурчала она, все-таки оставляя свой рюкзак, и поправила волосы, откинув их назад.

— А нужно было, чтобы тебя отчислили? — тон у Димы как-то резко стал слишком серьезным.

— Может быть, так было бы даже лучше. Я все равно хотела уйти.

— Уже не нравится изучать языки?

«Не нравится один преподаватель», — подумала Настя, но, конечно, не озвучила своих мыслей.

— Нет, просто надоело учиться. — Она подняла с пола стопку каких-то бумаг на стол.

— А о родителях подумала? А о брате? Насть, только не с твоими мозгами бросать университет.

— Ой, Дмитрий Александрович, не читайте мне нотаций.

От пыли Настя чихнула.

— Будь здорова.

— Спасибо. — Она внимательно осмотрела помещение, в котором горела всего пара лампочек теплого желтого света, и сложила руки по бокам. — Ну, давайте сделаем что-нибудь с этими документами.

— Я уже десять минут что-то делаю, это ты все болтаешь и болтаешь. — Дима боковым зрением увидел ее лицо и ухмыльнулся. — Шучу, давай садись рядом, будешь перебирать дипломные. Те, которые трехлетней давности, выбрасываем, остальные складываем сюда. Думаю, часам в девяти сможем сделать половину.

Не теряя времени, Настя принялась за работу. Дима сидел рядом и вносил в компьютер информацию по тем работам, которые не нужно было выкидывать. Это более кропотливое занятие по глазам било сильнее, поэтому переносом в электронный вид решил заняться он.

— А ты давно начал носить очки? — спросила Настя, наблюдая за тем, как он на автомате поправляет их каждые пару минут.

— На втором курсе магистратуры. Много сидел за экраном, вот и посадил чутка.

— Может, я сяду за компьютер, глаза за целый день устали, наверное. — Настя уже собиралась встать с места, но Дима отрицательно покачал головой.

— Я привыкший, не беспокойся, Hirsch. — Дима говорил это так обыденно, что Настя уже не обращала внимание. Лишь слегка улыбалась, оттого что это выглядело как их маленький общий секрет. От Димы это тоже не ушло. Он каждый раз ловил ее улыбку, даже если Настя не замечала этого. — А ты танцами все еще занимаешься?

— Нет, бросила после девятого класса.

Бросила. Сразу после того, как он уехал, потому что вдохновения танцевать она больше в себе не находила.

— Жаль. Ты красиво танцевала.

— Я вообще вся красивая, — сказала она это как само собой разумеющееся.

Дима негромко рассмеялся, и Настя засмотрелась на его улыбку. Ей нравилось, как в уголках глаз у него слегка собирались морщинки. Как Дима чуть опускал голову, пока смеялся и поправлял лаконичные тонкие очки, чтобы те не слетели. Как во время смеха вздымалась грудная клетка, которая под идеально выглаженной рубашкой выглядела подтянутой. Дима всегда отличался спортивным телосложением. Но если раньше он был худее, то сейчас упругие мышцы придавали ему мужественности.

— А ты баскетболом уже не занимаешься?

— Времени нет.

— А девушка есть?

Настя — просто мастер плавных переходов. Сказать честно, этот вопрос мучал ее с тех пор, как она снова увидела Диму. Сейчас ей уже не четырнадцать, и она имела право задать этот вопрос, ведь так?

— И девушки нет. — Настя заметила на его лице хитрую улыбку.

— Так просто ответил? Даже не сопротивлялся.

— Просто ты такая милая, когда задаешь эти вопросы, не могу говорить тебе неправду.

— Я милая? Ты серьезно? Я, скорее, всех раздражаю. Не дома, конечно, а в университете точно.

— Ну, не всех, Насть. Вон друг твой, Денис, кажется? — с наигранным сомнением произнес Дима.

— Он тоже твой студент, неужели не помнишь, как его зовут?

— Я работаю совсем недолго, не запомнил пока. — Дима быстро набирал текст на клавиатуре. — А вообще, почему ты затронула эту тему?

«Ты мне нравишься».

«Ты мне нравишься, но я хочу разбить тебе сердце».

«Я люблю тебя с четырнадцати лет».

Какой из этих ответов правильный? Ни один.

— Просто так. Скучно, вот пытаюсь как-то разрядить обстановку. Так, ну, с этими я вроде разобралась. Что там дальше?

Дима взглянул на часы.

— Восемь натикало. Ты как, не устала?

— Неа, — Настя, уперев руки в бока, сделала несколько разворотов туловищем, чтобы немного размяться. — Всего два часа работаем. Только проголодалась чутка.

— Понял. Тогда берись пока за эти документы, тут нужно рассортировать по группам. Справишься? Я минут через двадцать приду.

— Конечно, а ты куда?

— Скоро приду.

Дима вышел, и Настя осталась наедине с новой порцией воспитательной работы. Она перебирала документы и неосознанно улыбалась. Причина ее хорошего настроения только что ушла, чтобы, по-видимому, что-нибудь купить для перекуса.

Дима на ходу накинул пальто и быстро вышел из университета, чтобы зайти в кафе, которое удобно располагалось напротив.

— Можно, пожалуйста, упаковку круассанов, несколько вон тех булочек, одну чашку кофе, можно американо? И черный чай с сахаром. Чай сделайте послаще.

Он забрал заказ и вышел из кафе. Уже полностью стемнело, и на улице стало значительнее прохладнее. Снова начал моросить мелкий дождик, который пока что можно было увидеть лишь в свете уличного фонаря. Из какого-то двора разносился лай собаки, а машины не хотели сбавлять темп, уступая место пешеходам. Наконец загорелся зеленый, и Дима быстрым шагом перешел дорогу, снова оказавшись на территории университета.

Зайдя в архив, он увидел, что Настя зачем-то встала на стул, чтобы взять с верхней полки какие-то бумаги.

— Hirsch, что ты делаешь? — спросил Дима, ставя на стул только что купленные вкусности.

Настя слишком резко повернулась на его голос, не рассчитав устойчивость стула. Она взмахнула руками, и Дима сам не понял как, но вмиг оказался рядом с ней. Какие-то доли секунды — и Настя очутилась не на жестком полу, а в его руках. Он часто дышал, а она сильно зажмурилась, словно боялась открыть глаза.

— Ты совсем головой не думаешь? — голос Дмитрия Александровича был слишком взволнованным. — А если бы я не успел?

— Это из-за тебя. Я испугалась, когда ты вошел, вот и не удержалась. — От страха у Насти глаза как будто стали еще больше. Дима смотрел на эти две голубые бездны и понимал, что пропадает в них. Бессовестно пропадает. Он тряхнул головой и опустил наконец девушку на пол.

— Давай работать, Настя. Только поешь сначала.

— А ты? — ее голос был на удивление тихим.

— А я не хочу, — ответил он. Весь голод куда-то пропал. Он так испугался, когда увидел ее падение, что есть расхотелось. Захотелось быстрее закончить работу и уехать в свою квартиру, где не будет никакой Насти и никаких мыслей о ней.