– …на этом фронте японская авиация существенно продвинулась, – Хината продолжал писать на доске, и Каноко, буква в букву, черточка в черточку, копировала все в тетрадь.

«Продвижения на фронте» вместе с «положением в международных отношениях» и «особенностями сложившейся в регионе гуманитарной ситуации» казались густым цветистым лесом, слишком грязным и разросшимся от бесконечных бестолковых слов и избыточных формулировок. Каноко пряталась в нем не хуже каппы или кодамы, лишь бы не видеть чужой лукавой улыбки.

Неизвестно откуда взявшаяся внутри традиционалистская ханжа поджимала губы и недовольно морщилась. «Как он смеет улыбаться, будучи учителем? Неужели он не понимает, что…»

«Что провоцирует безвольных учениц? Конечно, лучше бы ходил надменный и безразличный. Это Хината-то», – отвечала ей уже сама Каноко, а потом сжималась, пыталась снова взять себя в руки и, не преуспев, продолжала слушать сенсея.

Хината был хорошим, правильным парнем. В том самом смысле, который обычно подразумевают матери, наставляя дочерей относительно выбора жениха. Из приличной семьи, воспитанный, образованный, студент Тодая, – а значит, в будущем еще и хорошо зарабатывающий. Добрый, спокойный и без вредных привычек.

Проблема была в том, что семнадцатилетняя Каноко его отшила. После аварии, когда жизнь казалась оконченной, неуместные нелепые ухаживания бесили. Она это и не скрывала, особенно когда Хинату, пострадавшего чуть меньше, выписали из больницы. Он тогда чуть не каждый день таскался к ней то со сладостями, то с томами манги, то еще с какой-нибудь дребеденью.

Каноко, хоть сама себе в этом и не признавалась, винила Хинату в аварии. «Если бы он не был за рулем, если бы не предложил, если бы не пытался впечатлить, я бы продолжала жить как жила».

Зажмурившись, Каноко заставила себя вынырнуть из мыслей. Она слишком хорошо знала, к чему приводят приступы жалости к себе. Надо было пережить еще совсем чуть-чуть, и кошмар закончится – ее вместе с остальными учениками выпустят в коридор.

Вот только Хината, кажется, все еще был обижен на нее за давний отказ. И оказался более мстительным, чем Каноко предполагала: в конце занятия он широко улыбнулся, сказал, что на этом урок окончен и…

– Нам осталось лишь поприветствовать нашу новенькую. Выйди сюда и представься, пожалуйста.

Паника внутри Каноко исчезла почти бесследно – слегка покусанный ноготь на правой руке не в счет. Она знала, что это будет позор, и понимала, что физически не способна нормально даже собственное имя произнести. Так зачем переживать? Пять минут кошмара – и ты свободна.

– Такахаши Каноко, девятнадцать лет. Решила вернуться в школу, чтобы подготовиться к университету. Буду рада учиться с вами. – Она поклонилась, отчаянно стараясь не смотреть на лица одноклассников.

Хината тепло улыбался. Поднимать взгляд, чтобы в этом убедиться, не требовалось: она буквально кожей чувствовала его спокойную уверенность.

– Все свободны. – Хината улыбнулся чуть шире, дождался, пока поднимется гул: ученики начинали собираться и выходить из класса, – и тихо продолжил: – Нам нужно поговорить, Каноко.

– Да, конечно.

А что еще она могла сказать? «Извини, но единственное мое желание сейчас – сбежать от тебя так далеко, как только получится»?

– …тогда. Именно поэтому я все это время хотел увидеться с тобой, понимаешь, Каноко-тян?

Она кивнула. «Он хотел со мной увидеться?!» – Грудь заболела от бушевавшей внутри паники.

– Накамура-сенсей, извините, пожалуйста!

Разговор прервали, Хината отвлекся на ученицу, поспешив на помощь, а Каноко поняла, что это ее шанс сбежать куда-нибудь прочь.

Новоявленные одноклассники разбредались по коридорам, и она лишь надеялась, что найдет тихое спокойное место. Идти на следующий урок Каноко не собиралась. Хватило и пятидесяти минут ужаса.

Нужную дверь она нашла быстро – в конце длинной лестницы. Дернула ручку, даже не думая, что выход может быть закрыт. Струя холодного воздуха ударила в лицо. Стало чуть-чуть легче, достаточно для того, чтобы расслабиться и дальше идти уже спокойно, а не перескакивая с шага на бег.

В школе было всего три этажа, но то ли из-за высоких потолков, то ли – чердака она возвышалась над всеми окрестными домишками. Можно было попытаться даже родительский найти. Но Каноко вместо этого лишь рухнула у стенки, закрыв лицо руками. Что за дурацкий день?

Вопреки обыкновению, одиночество не помогало. Раньше, стоило очутиться в каком-нибудь тихом месте, как бестолковые мысли немедленно исчезали и она могла выдохнуть. Сейчас же какие-то жалкие пара часов успели впитать в себя столько, что отвлечься не получалось. С чего все началось? Казуо и его кендо. Нет, это, наверно, случилось еще вчера – не может быть, что прошло так мало времени.

А потом был Хината. Она будто вернулась в прошлое, причем сразу дважды, в те несчастно-счастливые месяцы в больнице и в ночь перед аварией. Казалось, достаточно чуть-чуть отойти от школы – и окажешься на набережной. Запахнет печеньем, Сакура крикнет, чтобы она, Каноко, пошевеливалась, а знакомый продавец помашет рукой. Как же болела нога! Почти нестерпимо. Каноко вытянула ее – пусть хотя бы это поможет.

– Ты забыла сумку в кабинете.

Хината материализовался прямо перед ней.

– Первый раз вижу учителей, таскающих ученицам сумки, – слова вырвались из горла прежде, чем Каноко успела сообразить, что произносит их вслух.

– И ни капельки не изменилась.

– Такая же бестолковая дурында?

– Такая же язвительная вредина. Хоть и очень грустная.

Сумка рухнула рядом с Каноко, что-то нехорошо брякнуло у нее на дне. Хината приземлился следом.

– Уже нет.

– Что?

– Не язвительная вредина. Просто очень грустная. – Каноко прикусила губу: нога все еще болела. – А вот ты очень изменился за эти два года.

– Я знаю. – Он вздохнул и, Каноко почувствовала, пошевелился. Наверно, запрокинул голову.

– Точно изменился. Прошлый ты сказал бы: «В худшую или в лучшую сторону?»

Хината молчал не меньше минуты.

– Что с тобой случилось?

– Ты первый. – Каноко помотала головой. Не готова она была так сразу выворачивать душу наизнанку. Даже Хинате.

– Вернулся в Токио, закончил лечение, пытался и дальше учиться в Тодае, как до этого всего. Но знаешь, волноваться из-за несданной домашки сложнее, если только что волновался из-за чуть не закончившейся жизни.

– Ты постиг дзен?

– Язва.

– Говорю же, нет! – Каноко всплеснула руками и повернулась к нему.

– Я решил, что если вдруг завтра мне предстоит умереть, сегодняшний день должен быть счастливым.

– И?

– Понял, что не в восторге от профессии, и решил учиться на фольклориста. Правда, на факультет окружающей среды меня не взяли, пришлось идти на гуманитарный. Зато обнаружил, что мне нравится преподавать, и пошел практиковаться – допы в школе вести.

Настырный ветер промораживал каждую клеточку тела. Каноко пыталась его игнорировать, но вдруг поняла, что Хината рядом кутается в куртку.

– Вау.

– И это все?

– Да тут по-другому и не скажешь!

Она замолчала, не зная, что еще говорить. Как можно было столько всего успеть? Ей казалось, все эти два года – один миг. Раз, и пролетел. Каноко только упиралась и цеплялась за прошлое, пока рядом кто-то… жил. Учился, решал, чего ему по-настоящему хочется, старался сделать свой мир хоть чуточку более счастливым.

– Ну а ты? – Хината поднялся на ноги.

– Прошла до конца «Драгон слеера», «Хидлид» и «Блэк Оникс». В последнем, правда, чуть контроллеры не сломала.

– А сейчас во что играешь?

Он подал Каноко руку, и ей ничего не оставалось, как тоже встать.

– «Кишихиме», это…

– Знаю, слышал. Розововолосая девица бродит по волшебной стране, побеждает всех подряд и игнорирует оруженосца.

Плоская, как блин, школьная крыша с гигантской жестяной бочкой для воды и решеткой по краям нисколько не защищала от посторонних взглядов. Каноко думала – начнет паниковать. Но… так не хотелось.

И когда Хината потянул ее за руку к краю крыши, она не стала противиться.

– Что, не будешь возмущаться: «Ты все эти два года только в консоль играла?!» – она улыбалась. Почти как раньше.

– Ну, во-первых, очевидно, что да. Ты очень упорная…

– Упертая.

Хината засмеялся и вдруг резко дернул за руку, заставляя Каноко повернуться. Можно было, наверно, вырвать запястье из чужой ладони. Но зачем? Чтобы вновь спрятаться?

– Ну, если тебе так больше нравится. Если бы ты хотела, уж в институт как-нибудь поступила бы. А тебя даже сегодня, кажется, родители в школу притащили.

– И тебе не противно? Ну, со мной общаться? – Каноко замерла. Воздух вокруг стал слишком колючим, горло отказывалось пропускать его в легкие.

– А должно быть?

– Не знаю.

Уходить не хотелось. И вырывать руку не хотелось. Она была эгоисткой уже слишком долго, так почему не побыть еще чуть-чуть и не продлить этот краткий миг?

– Расскажи что-нибудь. – Каноко отвернулась и не уследила, когда Хината подхватил и вторую ее руку. Правда, уже за пальцы, а не за запястье.

– Третья мировая война началась 27 октября 1962 года… – Он смотрел прямо на Каноко.

– Это что?

– Материал моего сегодняшнего урока, который ты благополучно прослушала.

– Я записывала! Слово в слово, как на диктофон!

– Понимания было столько же, как у диктофона.

Хината сделал шаг назад – но не резко, чтобы закружить по крыше, а плавно, давая Каноко возможность ступить следом.

– Ее причиной стал Карибский кризис. Холодная война превратилась в горячую, стороны обменялись серией ядерных ударов…

Каноко задумалась. Отец рассказывал, что когда-то, в далеком прошлом, после Второй мировой войны, когда ядерное оружие только изобрели, были популярны истории о постапокалипсисе. Мир, разрушенный ядерной войной, тогда представляли как безбрежную пустыню, в которой люди вечно строили из ржавого железного хлама другой ржавый железный хлам, а потом усиленно выпендривались друг перед другом результатами.

В реальности мир после ядерной войны представлял собой гигантский муравейник. Отстраивали разрушенные города, искали потерянных родственников, латали дыры в рассыпавшейся на куски экономике. Мир вошел в свою колею. Просто теперь в некоторые области ходить было нельзя, потому что там радиационный фон зашкаливал.

– Ты снова не слушаешь, – Хината не возмущался, просто констатировал факт.

Он опять шагнул назад, и Каноко наконец поняла, что от нее требовалось. Глупо, конечно, но, заново поймав его взгляд, она уже не могла сдержаться. Пусть не играла музыка – значит, это будет особый, тихий вальс.

Они молчали долго. Не тяжело, когда от тишины сбежать хочется, а как когда-то в больнице. Только ветра в Токио, конечно, гораздо холоднее. Каноко было почти неправдоподобно хорошо. Знать бы почему. Как так получилось, что Хината ворвался в ее жизнь и два прошедших года будто перестали существовать?

– Расскажи что-нибудь более интересное.

– Еще полчаса назад ты была менее привередливой. – Хината отпустил ее, дал сделать оборот – уже знал, что через мгновение она схватит его руку сама. – Чего хочешь-то?

– На твой вкус.

– Тогда про ёкаев.

Каноко поморщилась было – только этой гадости ей не хватало, но решила больше не возмущаться. Сама же сказала: «На твой вкус». Тем более, усилившийся ветер надежно опустошал голову, сдувал лишние мысли так же, как уносил бумаги с подоконника. И оставался лишь разговор и неловкий танец на крыше.

– Ты знаешь, что первые сведения о ёкаях появились еще…

– В древности.

– Нет, это легенды. А точно узнали лишь в 45-м, после ядерных ударов по Хиросиме и Нагасаки.

– Бред! – Каноко даже руками попыталась всплеснуть, но получилось, что налетела на Хинату, чуть не сбив его с ног. – Первая, кто начал видеть ёкаев, – Мария Фогель, это все знают. Она родилась в июле 1965-го, через пять месяцев после окончания Третьей мировой. Во время беременности ее мать подверглась воздействию радиации, произошли мутации, и у Марии изменился спектр зрения.

Хината не дал отстраниться: лишь удивленно и заинтересованно смотрел. «Я знаю, что ты знаешь, а ты знаешь, что я знаю. А теперь попробуй доказать обратное». Или просто признайся?

Каноко понимала, что ей надо заткнуться, но больная тема заставляла рассуждать дальше, все больше выдавая себя.

– У-у, какие познания. Мне прямо стало интересно. – Он повернулся к Каноко и удивленно осмотрел ее. – И даже все почти правильно. А про доклад американской оккупационной администрации «О радиационном поле в зоне поражения» от 45-го маленьким детям с интересными мутациями, видимо, не рассказывают.

Каноко замерла – как была, с открытым ртом. Что ж, она никогда не старалась скрыть, что видит ёкаев. И теперь надо было сказать очевидное, хотя очень не хотелось. Люди недолюбливали тех, кто от них отличался. «Мутировавшие» отличались очень сильно. Дело не только в ёкаях: у Каноко иначе работали органы чувств, она была сильнее и проворнее сверстников, легче переносила физические нагрузки. Обычный человек после той аварии вряд ли выжил бы. Хорошо для гимнастики, плохо для интеграции в социуме.

Но Хината не требовал ответа, лишь продолжал кружить ее в танце. И все же Каноко решилась. Так было просто честнее.

– Я вижу ёкаев.

– Я думал, вы обычно говорите «чувствую». – Он усмехнулся. – И почему так потерянно?

Каноко остановилась. Потом вдруг спохватилась, сама шагнула первой навстречу, – и Хината не стал сопротивляться, вновь утаскивая ее в самую глубину вальса.

– Почему? Ну, знаешь, не сильно хочется быть мутантом.

– Не льсти себе. Мутанты – зеленые монстры из комиксов, а ты человек.

Каноко поежилась, ветер становился все холоднее. Где она куртку оставила, кстати?

– Зеленые человечки, к сожалению, существуют лишь в комиксах. По сравнению с обычными людьми я самый настоящий монстр. – Она бы постаралась плотнее закутаться в легкую блузку, имей это хоть какой-то смысл. – Если в мире нет никого, кто более «нелюдь» и «монстр», чем ты, то ты…

Хината рассмеялся и вдруг дернул ее к перилам.

– Чего? – Каноко стало безумно обидно. Она тут в самых сокровенных вещах признавалась, а он решил над ней посмеяться.

– Проблема в том, что настоящие «нелюди» и «монстры» существуют. Даже в Японии, я молчу про мир.

Сотни домиков теснились внизу. Между ними плелись по узким улицам машины, скрипели велосипеды. Люди начинали прятаться по домам, готовились ужинать. И Каноко лишь надеялась, что никому из них не придет идея задрать голову, чтобы посмотреть, кто же кричит на крыше школы.

– Нет, я же искала!

– Дай угадаю, ты купила пару книжек с названиями, – Хината замер, пытаясь придумать что-то глупое и пафосное, – «„Мутировавшие“: кто они, пришельцы из мира духов или обычные дети?».

– Ну не настолько…

– Но с общей идеей я угадал, да? – Он тоже поежился, посмотрел на давно продрогшую Каноко и махнул рукой. – Идем!

Каноко поплелась следом за Хинатой к выходу с крыши. Лишь на секунду замешкалась – надо было подобрать многострадальную сумку.

– В любом случае ни про какие другие мутации там не писали.

Хината уже успел спуститься с крыши и вновь растянуть губы в понимающую «учительскую» улыбку.

– Да это даже и не мутация по сути, – его слова эхом разнесло по школьному коридору. Он огляделся и заговорил тише. – А что-то вроде договора, подкрепленного крайне неестественным отбором.

– Чего? – Каноко удивленно замерла.

– Ты как домой должна идти?

«Харухи тебя найдет и проводит» – так сказал отец перед тем, как они вышли из машины. Школьный двор, да и сама школа, давно опустели. И Каноко очень сомневалась, что младший брат где-то трудолюбиво корпел над домашкой – скорее, уж давно ушел с друзьями и забыл, что в школе осталась сестра.

Она представила, как идет по улице с Хинатой: почти как парочка студентов после занятий. Окружающие бы оглядывались, девушки смотрели бы на нее с завистью. А потом у нее разболелась бы нога, Каноко упала бы и… Думать дальше было слишком мучительно.

– Так что там с договором?

– Ходят слухи, в древности сёгуны просили ёкаев о защите для своих детей. – Хината нахмурился, подбирая слова. – И даже были готовы на крайне сомнительные практики.

– Какие еще практики?

– Свадьбы, например.

Каноко замерла, понимая, что ничего не понимает.

– Им надо было добавить гены ёкаев к своим собственным, – попытался объяснить Хината.

– Они с ними скрещивались, что ли?

Каноко обернулась на угол школьного коридора. Там, из-за двери в школьный туалет, выглядывал аканамэ[13]. Жирные пряди в пыли и паутине свисали до самой земли, а нос подрагивал, вынюхивая запах плесени. Длинный ярко-алый язык вылизывал засохшее пятно от йогурта на полу. Ёкай чуть не урчал от удовольствия. Каноко поежилась.

– Ну, не с аканамэ, конечно. С теми, что умеют превращаться в людей, – кицунэ[14], например.

Каноко резко остановилась.

– Ты тоже видишь ёкаев?

Аканамэ в углу, напуганный ее воплем, прикусил длиннющий язык и возмущенно зашипел. Пришлось обернуться еще раз и грозно на него зыркнуть.

– Нет, конечно. – Хината расхохотался. – Ты думаешь, почему мне в университете ёкаев только в теории разрешили изучать? Но догадаться было несложно. Эти грязнули часто в туалетах прячутся.

Каноко поморщилась. «Грязнули»! Говори уж правду: помойные крысы.

– Зачем их изучать?

– Хочу понять, как они влияют на наш мир. Представляешь, еще пятьдесят лет назад человечество лишь догадывалось об их существовании, а сейчас на Хоккайдо тридцать процентов электричества с помощью райдзю[15] вырабатывают! – на последних словах Хината всплеснул руками и чуть не схватил ее за плечи. Каноко никогда не видела его настолько воодушевленным.

И это Хината со всем его вселенским умиротворением! Не зря он сменил факультет. Каноко помнила их разговоры на Окинаве:

– …юристом. – Он приосанился.

Она подумала бы: выпендривается, но ей самой родители и учителя уже не первый месяц в унисон рассказывали, как важно выбрать подходящую профессию: стабильную, высокооплачиваемую и обязательно престижную. «Юрист» соответствовал всем параметрам, кроме одного – она физически не могла им стать. Просто другой склад характера! Сидеть целыми днями, разбираться в мельчайших детальках и зубрить километры текста казалось смерти подобным.

– Молодец, – звучало явно неискренне. – И как тебе?

– Очень познавательно. – Неискренность, видимо, была заразна. Воздушно-капельным путем передавалась, не иначе. – Я так рад, что туда поступил. Может, сменим тему?..

– …Каноко!

– Что?

Она настороженно подняла взгляд. Отвлеклась ведь всего на секундочку, что еще успело случиться? Прямо перед ней стоял отец. На дорогом костюме расплывались мелкие темные пятнышки – видимо, снаружи накрапывал дождь. На лице отпечатался испуг.

– Почему ты не позвонила?

– Позвонила? Куда? – Сначала она совсем растерялась. – Откуда? Это же школа, а не телефонная станция.

– Попросила бы воспользоваться телефоном… – отец взмахнул рукой, – учителя или директора.

– Внизу есть телефон-автомат, мы как раз шли туда.

Хината вклинился в разговор достаточно резко, чтобы обратить на себя внимание. Отец замер, вглядываясь в лицо. Узнал или нет? Когда Каноко лежала в больнице на Окинаве, мама приехала туда на целый месяц – и каждый день навещала ее, частенько пересекаясь с Хинатой. А вот отец появлялся всего пару раз: они вместе с Харухи остались дома, в пригороде Токио.

– Накамура Хината, мы дружим с Каноко. Я учусь в Тодае и, в качестве практики, веду занятия по истории у старшеклассников, – не стал дожидаться вопросов Хината.

Отец кивнул.

– Я вас помню. Еще удивился, почему вы не в университете.

Каноко выдохнула от неожиданности – она думала, папа даже стандартный тест «Сколько лет? В каком классе?» не мог пройти.

– Нам надо торопиться: еще Харухи забрать, он хотя бы отзвонился.

– Да, я поняла. – Каноко кивнула, как-то неуверенно махнула рукой Хинате и еще раз зыркнула на дверь туалета: аканамэ разделался с пятном и активно подбирался к вендинговому автомату в коридоре. Грозить кулаком было бесполезно: ёкай прекрасно понимал, что она уже уходит. Зато Хината быстро сообразил, в чем проблема. Каноко оставалось надеяться, что тот догадается предупредить дежурных: все, чего касался аканамэ, необходимо было продезинфицировать.

Каноко поскребла пальцем стекло машины. Была бы ребенком – точно услышала бы возмущенный окрик: «Не пачкай окна!» Но своя прелесть была даже в ее положении: никто не мог заподозрить взрослую девушку в желании потрогать капли на стекле. Находились они, правда, с другой стороны, но какая, в сущности, разница? Главное, что красивые.

Стекло под пальцами неожиданно поехало вниз, и резинка бесцеремонно смела все капли прочь.

Каноко очнулась от мыслей и удивленно огляделась. Она давно не была в Токио – лет пять, не меньше, – и сейчас не могла даже предположить, в каком районе находится.

Многоэтажные здания, сверкающие на солнце, возвышались над дорогами как гигантские стражи, наблюдающие за суетой внизу. Из детства вспоминались лишь эскалаторы в метро и мама, которая тащила ее за руку по бесконечным тротуарам. Каноко не успевала переставлять ногами, а мама повторяла: «Тренер сказал прийти к восьми, сейчас уже без пятнадцати семь. Надо поспешить, а то до соревнований не успеем тебя накрасить и волосы уложить».

Теперь же перед ней раскинулся настоящий мегаполис с широкими проспектами, тысячами магазинов и бесконечными толпами людей. Совсем не Окинава.

– Извините, вы не подскажете, как проехать к… – Отец разочарованно выдохнул. – К «Королеве вкусностей».

Мужчина, у которого он собирался уточнить путь, лишь пожал плечами. Открыл было рот – наверно, чтобы извиниться и сообщить, что, к сожалению, ничем не может помочь. Но проходивший мимо и явно уже злоупотребивший сегодня алкоголем парень вдруг заорал, привлекая внимание всей улицы:

– Прямо едьте и потом налево. – Он заржал и ухватился рукой за фонарный столб, чтобы не упасть. – Ни вы, ни девчонка ваша не пожалеете.

– Благодарю.

Отец кивнул и закрыл окно. Каноко скосила на него взгляд и поняла, что, будь она на месте брата, уже паковала бы вещички и торопилась в сторону Нариты, ближе к аэропорту.

Брат, впрочем, никуда бежать не собирался: они едва успели запарковаться в захламленном тупичке около входа в «Королеву вкусностей», как заметили за стеклом его силуэт – Харухи сидел за столиком, помешивал коктейль и самозабвенно хохотал.

Отец, и до этого настроенный не слишком позитивно, и вовсе перешел в состояние «Я работаю инженером в Sony, а теперь попробуйте сделать мне хоть что-нибудь».

Насколько поняла Каноко, за пару часов ее отсутствия мама успела сожрать себя заживо от беспокойства, а потому принялась названивать знакомой преподавательнице в школе Харухи, чтобы та нашла если не саму Каноко, так хотя бы брата, и немедленно убедилась, что с ними все хорошо. Проблема была в том, что Каноко к тому времени добросовестно прогуливала занятия и отсиживалась на крыше вместе с Хинатой, а Харухи успел куда-то испариться.

Впрочем, не бесследно, – видимо, преподавательница подвергла пыткам фразами «вызовем в учительскую» и «будут проблемы со студсоветом» одного из его друзей. И тот, решив не добавлять себе неприятностей, быстренько сдал братца.

Пока учительница бегала туда-сюда по школе и отзванивалась маме, брату успели сообщить, что на него готовится облава. Тот нашел неподалеку телефон-автомат и попытался успокоить взволнованную маму. Вот только рабочий день уже близился к концу и, вопреки обыкновению, отец вернулся домой не к ночи, а всего лишь в семь. Так что прятаться и Каноко, и Харухи было уже поздно.

– Посидишь в машине?

Каноко огляделась. Парочка неприятных типов у стены активно корчила рожи и что-то орала. По всей видимости, ей.

– Нет, можно с тобой? – сказала она раньше, чем успела прикусить язык.

Дыра в обшарпанной стене, прикрытая цветастой занавеской, и мутные стекла не добавляли ни капли респектабельности образу «Королевы вкусностей». Невыразительная, но отчаянно благоухающая публика, рассыпавшаяся по проулку, тоже вызывала лишь крайне смешанные чувства. Нет, Каноко одинаково не хотела как оставаться в машине в гордом одиночестве, так и идти внутрь. Впрочем, выбирать уже не приходилось.

Отец открыл дверь, выпуская наружу густой сигаретный дым. Каноко подавила желание закашляться. Понятно было, что приветливого «Окяку-сама!» здесь можно не ждать, но тяжелый запах прогорклого масла чуть не заставил Каноко немедленно развернуться и сбежать.

К сожалению, не только «мутировавшие» остро реагировали на ёкаев, некоторые из духов активно отвечали им взаимностью.

– Госпожа! Как я рад вас видеть!

Сначала Каноко услышала лишь этот голос, тяжелое «плюх-плюх-плюх» и звук отчаянно скрипевших досок пола, и лишь потом увидела его, местного красавца: огромного и круглого нуппеэппо[16]. Молочно-белое, оплывшее, как свеча, тело на две головы возвышалось над сухонькой старушонкой с длинной трубкой в зубах – хозяйкой заведения.

– Доброго денечка! – поприветствовала она отца. – Вы к нам с проверкой? Я уже Хикари-кун ситуацию обрисовала.

– Добрый день. Нет, я ищу кое-кого.

Отец посмотрел Харухи прямо в глаза, и тот, даже не пытаясь спрятаться в крохотном зальчике забегаловки, растерянно кивнул. Скосил было глаза куда-то в сторону кухни, потом снова посмотрел на отца – и все же направился к нему.

– Пап, привет…

– Дома.

– Но пап!..

– Дома все обсудим.

Спор мог длиться долго, а у Каноко были проблемы пострашнее. Хозяйка осознала, что это не к ней, и куда-то удалилась, шепча себе под нос, что так никаких нервов не хватит. А вот нуппеэппо направился прямо к Каноко, решив, видимо, что без его компании она непременно заскучает.

– Приветствую в моем ресторане! Сегодня у нас в меню суп из гнилой рыбы, сэндвичи с протухшей якисобой[17] и, конечно же, большой выбор натто[18]! – торжественно объявил он.

Каноко чуть не вырвало.

– Что вы желаете попробовать?

Она желала исчезнуть оттуда как можно быстрее, но, к сожалению, ее мнение не особо учитывали. Нуппеэппо ждал, требовательно глядя на нее. Зеленая накидка колыхалась у него за спиной.

– Ты здесь самый главный? – Каноко наконец нашла, как перевести тему.

– Я – хозяин «Королевы вкусностей»! – Ёкай гордо подбоченился и поправил покрывавщую плечи зеленую кожаную накидку.

– Да нет, просто за кассой стою… – растерянно выдал долговязый парень с дурацкими усами. Каноко стояла всего в метре, ёкаев он не видел и, кажется, подумал, что она обращалась к нему.

Нуппеэппо нехорошо скосил глаза на парня, притопнул расплывающейся ногой и огромной белой лапой с кривыми пальцами поймал что-то, промелькнувшее внизу. При ближайшем рассмотрении это оказался худой и заморенный аканамэ. С длинного языка капала заразная слюна.

Каноко едва остановила себя от того, чтобы попятиться. Нуппеэппо явно обладал хотя бы минимальным разумом и вдобавок казался жутко обидчивым. Если бы она сейчас выразила неуважение, дело легко могло дойти до драки. А сражаться с ёкаями в тесном маленьком баре в присутствии отца, брата и еще дюжины людей Каноко не привлекало.

– Мне нужно здесь остаться, понимаешь? – шипел Харухи на отца. – Иначе мне не выплатят деньги за сегодня.

Каноко заинтересовалась. Хотела прислушаться, но нуппеэппо не терпел не только пренебрежения, но и невнимания. Подняв бешено стрелявшего взглядом аканамэ еще выше, он посадил его на стойку, совсем близко к грустному усатому парню. Тот опасности, естественно, не заметил и лишь удивленно разглядывал калейдоскоп эмоций на лице Каноко.

– …не смогу получить деньги, мне нечем будет заплатить за концерт, – Харухи уже почти шептал.

– И кто предложил идею? – решил поинтересоваться отец.

Харухи поник.

– Казуо. Он давно здесь работает.

Осмыслять, что же заставило красавчика недоёкая пойти на подработку в такое мрачное заведение, Каноко было некогда. Она спешно соображала, как же намекнуть усатому кассиру о необходимости срочного побега и при этом, желательно, не разозлить нуппеэппо.

– Какой замечательный у тебя… питомец? – насчет последнего слова она была не уверена, пойди разбери, какие там между ёкаями внутренние отношения. – Только очень уж худой. Я думала, здесь достаточно грязи.

Каноко, плюнув на осторожность, потянулась рукой к аканамэ, будто хотела погладить.

«Ну же, давай, соображай! Я хочу погладить что-то, что ты не видишь. Возраст у меня как раз подходящий, так что наверняка это не сумасшествие, а ёкай. Ёкай, который питается грязью, – аканамэ, вредная опасная зеленая крыса», – вопила она про себя, но усатый кассир лишь пожал плечами и занялся своими делами.

Зато нуппеэппо отреагировал слишком уж бурно: грузно прошлепал к двери на кухню и торжественно распахнул ее.

– На одного – даже много, но у меня здесь целая ферма!

Стены крохотной комнаты, по ошибке названной кухней, давно покрылись плесенью и жирными отпечатками рук, некогда белая плита превратилась в серую с щегольскими коричневыми разводами. Рабочий стол в липком налете и с застарелыми пятнами от соуса и масла и хаотично разбросанные проржавевшие ножи и длинные кулинарные палочки заставили Каноко нервно сглотнуть. Лампочка, тускло мерцавшая под слоем грязи, придавала кухне еще более зловещий вид.

Но больше всего радовал, конечно, совершенно невозмутимый недоёкай Сато Казуо, бодро сновавший между лежбищами аканамэ.

– Все мои красавцы здесь! – Нуппеэппо вынул из помойного ведра яичную скорлупку и кинул ее в гущу зеленых морд.

Сразу несколько ёкаев потянулось, чтобы поймать мусор, но самый проворный, с языком вдвое длиннее, чем, как казалось Каноко, был положен аканамэ, перехватил его еще в воздухе.

– Когда я здесь только появился, мы воевали. – Нуппеэппо подбоченился. – Аканамэ все время хотели откусить мне ногу или руку, а то и целиком сожрать. Но здесь такое хорошее место, столько прогорклого масла и пригоревшего жира, что я решил не сдаваться. И однажды сам сожрал предводителя аканамэ!

Он потряс накидкой, и теперь Каноко поняла, что ее так смущало: странная зеленая материя не была тканью вовсе. Она оказалась криво – явно неловкими пальцами нуппеэппо – сшита из зеленых шкурок аканамэ.

– С тех пор они, – нуппеэппо указал на разлегшихся на кухонном полу ёкаев, – мои пленные. Я их на мясо развожу. Люди зачем-то постоянно привозят откуда-то мясо. Но в этом смысла никакого нет, ведь оно само тут растет! Лучше на те деньги еще масла купить, гораздо будет приятнее!

Каноко выдохнула. Следующую фразу она могла предсказать.

– Ты только это яма-убе[19] человеческой скажи! А то она меня не слышит. – Нуппеэппо обиженно сложил руки на груди. Ну или по крайней мере попытался. Чтобы действительно их сложить, не хватало длины.

Ёкаи вечно просили «мутировавших» передать что-то остальным людям. А человеческая яма-уба – это наверняка бабушка-хозяйка.

Отец и брат не видели ни нуппеэппо, ни засилия – штук двадцать, не меньше – аканамэ. Они даже вряд ли поняли, почему вдруг открылась дверь на кухню: люди обычно списывали все на порыв ветра или сломавшийся доводчик. Но и они остались под впечатлением. Братец особенно косился на швабру в углу. Каноко тоже перевела на нее взгляд: та казалась больше пригодной для создания грязи, чем для ее уборки.

– И вот в этом месте ты работаешь?

Звук отцовского голоса заставил всех обернуться – в том числе и Казуо.

– Только подработать устроился перед концертом – здесь какая-то странная инфекция бродит среди персонала и постоянных посетителей. – Харухи сначала замялся, но под требовательным взглядом отца все же присел и закатал штанину.

Каноко чуть не взвыла: лодыжку брата сплошь покрывали укусы аканамэ.

– Ты об этом знал, но продолжил? – Отец оставался серьезен и безэмоционален – верный признак, что внутри он на последней стадии бешенства.

– Хотел накопить на концерт, говорил же. Казуо не заболел, я думал, меня тоже пронесет.

– Надо обязательно смазать антисептиком. – Казуо подкрался внезапно. Для отца и брата, конечно. Каноко же с удивлением наблюдала, как тот лихо выбрался из самой гущи аканамэ, грациозно обогнув всех до единого. Когда же какой-то особенно юркий, из молодых, собрался прикусить ему лодыжку, аккуратно и незаметно пнул его в самый центр морды, причем так сильно, что тот стрелой отлетел в сторону и шмякнулся о стенку.

«Он их… видит, – осознание пришло внезапно и заставило спину похолодеть. – Но не признает, что видит».

– Да, я помню. – Харухи еще больше погрустнел.

– Добрый вечер, Такахаши-сан. – Казуо поклонился и перевел взгляд на Каноко. – И Такахаши… тян.

Вопить было бы неуместно, но очень хотелось. Какая она ему Такахаши-тян? Это даже звучит нелепо. Будь они близко знакомы, тогда Каноко-тян. А так она, вообще-то, старше! Пусть «семпай» обращается.

– Добрый вечер, Казуо-кун. – Отец в ответ лишь обозначил поклон. – Передай, пожалуйста, хозяйке, что мы уходим.

– И что мясо нам больше не нужно – тоже! – заорал нуппеэппо.

Каноко в ответ вынужденно кивнула, а вот Казуо будто даже не услышал, что кто-то там что-то говорил.

– Да, конечно, Такахаши-сан. – Он еще раз поклонился – ну идеальный «молодой господин». Или как там было в той сёдзё-манге?

– Казуо… – прошептал брат, пытаясь напоследок привлечь внимание.

– Иди, я тебя прикрою. Деньги за смену отдам перед концертом, – ответил тот, и Харухи, быстро закивав, выскочил прочь. Каноко хотела последовать его примеру, но из-за вопля нуппеэппо на мгновение обернулась.

Обычному человеку могло показаться, что Казуо просто подкинул нож – так уличные торговцы на фестивалях красовались перед посетителями. И как ни в чем не бывало продолжил нарезать рыбу. Вот только Каноко прекрасно видела, как лезвие лихо прошило рыхлое тело нуппеэппо. Тот отчаянно заорал, пытаясь привлечь внимание, а еще спустя секунду расплылся на полу лужей старого масла. Изголодавшиеся аканамэ всей стаей набросились на остатки былого предводителя.

Каноко застыла в дверях, слова замерли в горле. Казуо, как ни в чем не бывало, поднял взгляд от витрины и посмотрел ей прямо в глаза.

– Спасибо большое, что пришли. Ждем вас снова.