Дурные сны продолжали мучить.

Это была одна из тех ночей, когда Гэрэл не был уверен, спит или бодрствует, не мог отличить воспоминания от кошмаров.

В этот раз ему снились Юг и тени прошлого. И опять – мать. Одна из тех сцен, которые он мечтал вырезать из памяти, но не мог.

Это случилось больше двадцати пяти лет назад. Сколько ему было – три года, четыре? Он не знал точно, слишком часто видел подобные сцены, а потом – став старше – порожденные ими кошмары.

Гэрэл помнил, что тогда, в первый раз, было темно: то ли утро, то ли поздний вечер. Он пробрался в клетушку матери, потому что соскучился. Она спала, волосы, всегда удивительно чистые и красивые, рассыпались по прикрытой грязными тряпками соломе, словно лучи Луны. Он хотел лечь рядом и обнять ее, но услышал шаги – и прижался к стене, надеясь, что его не заметят.

Кто-то зашел и остановился возле подстилки, возвышаясь над спящей, словно башня. В полутьме Гэрэл не видел лица. Мощная фигура могла принадлежать Баатар-хану – а могла кому-то другому. Многие из племени приходили к его матери: на людях никто не признался бы, что марает руки о беловолосую демоницу, но все все понимали.

(Когда родился Гэрэл, его не убили только потому, что каждый из мужчин улуса мог быть его отцом – в том числе и Баатар. Но никто не был уверен в отцовстве: странный светловолосый ребенок ни на кого из них не был похож, вообще выглядел совсем не так, как жители Срединных Государств. Поэтому каждый, проходя мимо, норовил ударить его, плюнуть вслед. И назвать демонским отродьем или ублюдком – какое-то время у него и не было никакого другого имени. Потом мать стала называть его Гэрэл – «свет»; имя звучало как злая издевка, но она вовсе не насмехалась – просто знала на языке людей не так уж много слов и выбрала, по ее мнению, самое красивое.)

По изменившемуся ритму дыхания он понял, что мать проснулась, хоть и не открыла глаза, и вошедший, должно быть, – тоже; впрочем, ему все равно, спит она или нет.

Мужчина забрался на мать Гэрэла, приспустил штаны, приподнял лохмотья, что служили ей платьем, и начал ерзать туда-сюда.

В полутьме они были словно двухголовое и четырехрукое чудовище, что-то вроде тяжело сопящего паука.

Мать, которую возили взад-вперед по подстилке, подняла веки и увидела Гэрэла, съежившегося у стены. Ее нечеловеческие голубые глаза как будто слегка светились в темноте, и он ясно увидел в них слезы. Ей было стыдно, страшно и очень больно. Но она не сопротивлялась насильнику: знала, что будет только хуже.

Он хотел убежать, но ему тоже страшно, слишком страшно, чтобы сдвинуться с места. Она стиснула зубы и старалась сдерживать стоны, чтобы не испугать ребенка еще больше.

Мужчина без лица продолжал двигаться на ней, неспешно и деловито.

Губы мамы шевелились. И снова. Она смотрела на Гэрэла и шептала одни и те же слова, и, хотя она повторяла их беззвучно, смысл был понятен.

«Не смотри».

Может быть, на самом деле она шептала тогда что-то другое или из ее рта раздавались только стоны. Она долго не говорила на языке южан – в племени демоницу сначала считали немой; Гэрэл помнил, что они с мамой учились словам вместе…

Почему-то ему всегда, когда он видел этот сон, казалось, что кошмар закончится, как только он наберется духу и позовет на помощь. Тогда, в жизни, некому было им помочь, всем было плевать, даже если кто-то узнал бы о происходящем. Но у сна свои законы. Во сне важно победить страх и суметь закричать.

И он пытался закричать, но ужас мешал, сдавливал горло, и крик застрял, умер где-то на подступах к нёбу. А когда Гэрэл попытался насильно вытолкнуть его наружу, открыть рот, почему-то стало ужасно сложно, и из него вырвались лишь мычание и сдавленный писк.

Он проснулся резко, словно от удара, и не сразу вспомнил, где находится и сколько ему лет.

Было темно – еще не рассвело. Один из светильников, с которыми он читал перед тем как уснуть, все еще горел. Потом он понял, что его, скорее всего, разбудила внезапная тишина за дверью. Присутствие охранников обычно сопровождалось звуками, которые не мешали спать, к которым он, наоборот, привык – Гэрэл слышал шаги, иногда солдаты тихо переговаривались. Но сейчас в коридоре было пугающе тихо. Потом он услышал щелчок повернувшегося в замке ключа. Гэрэл замер и постарался дышать ровно и медленно.

Сквозь полуприкрытые веки он видел приблизившуюся к кровати фигуру. Лицо – кроме глаз – было закрыто тканью. Пламя светильника блеснуло на кинжале, который человек достал из-под одежды. Он замахнулся.

Гэрэл перехватил его руку и резко вывернул; человек вскрикнул от боли и неожиданности, выронил кинжал на кровать – Гэрэл тут же схватил его и вонзил неудачливому убийце в глаз.

Он вскочил, накинул поверх сорочки домашнее платье из синего шелка, но перед тем сразу потянулся за арбалетом, который по привычке держал у изголовья кровати – тот был взведен, и хвала богам, потому что в дверь уже успели просочиться две новые фигуры с оружием.

Одного удалось застрелить сразу, второй успел подойти – пришлось сойтись врукопашную, и Гэрэл, хоть и не без труда, обезоружил второго убийцу. Он стащил ткань с его головы, но лица, что скрывалось под ней, не знал. Это определенно не был кто-то из его слуг.

– Кто вас послал? – спросил он.

Наемник смотрел на него молча, в глазах, блестевших обсидианом в тусклом свете, плескалась ненависть.

– Кто? – повторил Гэрэл, уперев стрелу арбалета ему в горло. – Я все равно заставлю тебя сказать, если не сейчас, то позже, и, поверь, это будет очень неприятно.

Убийца странно дернул подбородком и тут же застонал от боли. Из его рта со страшным хлюпающим звуком хлынула кровь. Он предпочел откусить себе язык, чем признаться, кто его наниматель.

Гэрэл отпихнул от себя корчившееся от боли тело – теперь убийца стал бесполезен – и скользнул к двери, стараясь двигаться как можно тише.

Что случилось с его караульными? Он узнал ответ на этот вопрос, едва выглянув в коридор. Они не оставили пост, он сразу увидел их тела, лежащие на полу или привалившиеся к стене. Их, похоже, опоили каким-то снотворным, а потом перерезали глотки.

Хуже оказалось то, что коридор был полон темных фигур с закрытыми тканью лицами, таких же, как те трое, что лежали сейчас мертвыми возле постели. Гэрэл сразу понял, что их слишком много для него одного. Шесть, семь, и новые появлялись из-за поворота… Ну что ж, подумал он, по крайней мере, постарается дорого продать свою жизнь. В одной руке Гэрэл держал арбалет, а в другую взял меч одного из убитых охранников – он не успел рассмотреть, кто это, солдат лежал лицом вниз, сквозь доспехи на его спине проступало кровавое пятно.

И тут от одной из стен отделилась черная тень, почти неотличимая от убийц, и встала между ними и Гэрэлом.

Хорошо знакомая ему солдатская форма Чхонджу, повязка на глазах… Живой мертвец. А он что здесь делает?

– Уходите, я с ними справлюсь, – сказал мертвец.

– Ну уж нет, – возразил Гэрэл.

Убийцы бросились на них. Мертвец легко, как в танце, уклонился от первого нападавшего, ловко столкнул его со вторым, поднырнул под клинок третьего и ударил вверх. Мертвый Юкинари не знал нравственных терзаний, действуя расчетливо и безжалостно. И очень, очень быстро.

Впрочем, отвлекаться, наблюдая за мертвецом, времени не было: Гэрэл отбивался от убийц, и ему бой давался труднее, чем Тени. На самом деле его хватало только на то, чтобы обороняться, постепенно отступая в конец коридора. Он заканчивался тупиком, и Гэрэл гадал, что будет делать, когда его прижмут к стене.

К счастью, когда он оказался у стены, почти все наемники, что достались Тени, уже лежали на полу убитые или умирающие, и тот помог Гэрэлу справиться с остальными. Гэрэла даже почти не ранили: один раз ему едва удалось увернуться от удара, меч скользнул по боку – кровь быстро пропитывала шелк, но рана была неглубокой, неопасной. А вот Тень выглядел скверно: как уже успел убедиться Гэрэл, он в бою весьма эффективно убивал других, но совсем не старался защитить себя – казалось, он не чувствует боли. Он получил несколько ранений. Один из ударов – мощный, страшный – перерубил ему ключицу. Отделенное плечо и рука выглядели так, будто кто-то неумело приставил их к телу. Из мяса торчали обломки кости. Но крови почему-то не было – ни капли, – хотя по всем законам анатомии она должна была литься из огромного развала раны рекой. Плоть выглядела сухой, словно замерзшей… Гэрэл смотрел и никак не мог заставить себя отвести взгляд. Он никогда не видел зрелища более уродливого и в то же время более завораживающего. Он поймал себя на странном желании дотронуться до раны, до этой голой кости.

Гэрэл сглотнул и сказал:

– Это надо… зашить. – Выбранное слово не очень подходило тому, что он видел. «Срастить кости? Залатать легкое?» – подумал он. Если бы речь шла о живом человеке, он бы назвал такую рану смертельной.

Мертвец покачал головой.

– Не надо. Это заживет быстро.

Гэрэл собирался возразить, но в конце концов просто пожал плечами.

– Тебе виднее. Зачем ты здесь?

– Я прибыл по приказу моего господина, государя Токхына. Он узнал, что у вас возникли трудности с управлением страной.

– Передай государю Токхыну, что я справлюсь, – процедил Гэрэл.

– Не могу. Приказы его величества для меня важнее, чем ваши. Токхын направил меня сюда уладить проблемы, и я займусь этим.

Он приблизился к Гэрэлу, заметив кровь на его одежде.

– Вы ранены, господин наместник?

Мертвяк коснулся его руки. Какие холодные пальцы, ледяные!

– Не трогай! – Гэрэл отдернул руку, отступил. С отвращением вытер ладонь об одежду. – Никогда больше не смей ко мне прикасаться, – сказал он очень ровно. – Понял?

– Понял, – без выражения сказал Тень. – Отдохните, господин наместник. Вы потеряли способность ясно мыслить. У вас под носом созрел заговор, а вы ничего не видели. Но я разберусь.

Он развернулся. Гэрэл смотрел, как Тень, прихрамывая, удаляется по коридору, как безжизненной плетью висит перерубленная рука, и его горло вдруг сжал спазм: не то жалость, не то стыд.

– Куда ты? – торопливо, будто извиняясь, спросил он.

– Заговорщиков много, – объяснил мертвец, – куда больше, чем вы можете себе представить.

– Тогда я с тобой.

– Нет. Вы погибнете.

– А ты?..

Он был готов услышать бесстрастное «Я уже погиб», но мертвец ответил иначе:

– Со мной все будет в порядке. Меня для этого создали.

Плечо живого мертвеца к середине дня выглядело совершенно нормально, будто ничего не случилось, и, если бы не прореха на ткани, Гэрэл решил бы, что разрубленная ключица ему примерещилась.

Сам он не отделался так легко. Неглубокая рана в боку, которую он второпях перевязал какой-то тряпицей и о которой сразу забыл, к вечеру принесла лихорадочный жар и слабость. Когда он понял, что шатается и перед глазами все плывет – вот-вот начнет хвататься за стены, а этого людям точно нельзя было позволять видеть, – он вернулся к себе. Сил едва хватило, чтобы дойти до спальни. Гэрэл рухнул в кровать, не успев распорядиться, чтобы в коридоре поставили новый караул, но знал, что мертвец будет охранять двери его спальни – безмолвный чудовищный страж.

Гэрэл отчаянно пытался заснуть и не мог: тело горело, потом его начало знобить, пот лился ручьем. Сил на то, чтобы что-то делать – взять книгу или хотя бы сесть в кровати, – тоже не было. Иногда он проваливался в рваную дрему, не приносившую ни отдыха, ни исцеления, но большую часть времени просто лежал с открытыми глазами, стараясь не свалиться в беспамятство. Нелепо будет умереть от пустяковой раны в боку, благополучно пережив столько всего, сколько пережил он.

Чтобы не потерять сознание, он вспоминал сочетания цветов в одежде, принятые при дворе в Синдзю – почему-то пришло в голову именно это. Белый со светло-сиреневым – «глициния»… Розовый, фиолетовый, красный – «цветы сливы»… Когда он стал наместником Токхына в Рюкоку, то превратился в гражданское лицо и уже не мог носить, как прежде, военную форму, поэтому пришлось худо-бедно затвердить здешний регламент на наряды. Ему нравились тусклые, темные, осенние цвета, холодные сочетания зеленого и синего – «сосна», «аромат молодых побегов», – правда, они опасно граничили с тем оттенком лазури, который считался цветом Великого Дракона и был разрешен лишь императору… Впрочем, Гэрэл старался одеваться как можно проще, чтобы не слышать смешков за спиной, вызванных каким-нибудь особенно нелепым цветосочетанием, дозволенным только чиновникам определенного ранга в определенный день определенного месяца. Все это было чудовищно глупо, но эти нелепые цветосочетания стали той самой ниточкой, благодаря которой он сохранял связь с реальностью.

Он не знал, сколько времени прошло.

Из полузабытья вырвали негромкие голоса, переговаривающиеся над постелью:

– Инфекция…

– Воняет – прижечь бы…

– Я и не сомневался, что у вас, варваров, все болезни лечат каленым железом…

– Уж лучше быть варварами, чем пить бесполезные настои из трав и втыкать в тело иглы…

– Надо резать… А вы не топчитесь у двери – принесите инструменты, воду и чистую ткань…

– …И макового отвара – обезболить…

Слова распадались на отдельные звуки, теряя смысл.

Какие-то люди, которых он не узнавал, появлялись из тумана и склонялись над ним. Лица казались размытыми, они то удалялись, то приближались, путались, сливались. Наконец Гэрэл выхватил среди них единственное знакомое и сосредоточился на нем. Он смотрел и смотрел в это лицо – родное, единственное – больше не замечая его неживой ледяной бледности.

Скорее всего, ему это привиделось, ведь мертвец не стал бы снимать с глаз повязку в присутствии людей, которые, быть может, знали его при жизни.

Потом, когда он закрыл глаза, померещилось, что легкая рука – холод ее приносил облегчение и был приятным – коснулась его лба и пригладила спутавшиеся, мокрые от пота волосы, но, конечно, этого тоже не могло быть.

Потом он наконец заснул.

И в этот раз в его снах не было ни загадок Ху-сяньшена, ни искалеченной матери, ни мужчин из племени Баатара.