Осень была на исходе, но никак не могла смениться зимой: в Синдзю, похоже, привычной ему западной и северной зимы со снегом вовсе не было. Дождь лил и лил. По утрам между стволами деревьев в саду стоял туман. Из-за того, что небо было все время затянуто тучами, казалось, что темнеет рано, и фонари светили сквозь зеленоватую влажную мглу тускло, словно со дна реки.

Как правило, чиновники и аристократы, переселяясь на другое место, брали с собой слуг – лучше, чтобы на новом месте (по определению враждебном) тебя окружали знакомые, верные люди. Гэрэл и рад был так поступить, но была одна проблема: его домом стал императорский дворец. Он привез десяток слуг из Чхонджу, но заполнить весь дворец верными людьми никак не мог при всем желании. Потому новый дом населяли главным образом ненавидевшие его рюкокусцы.

Он вполне мог бы обойтись без всех этих людей (впрочем, без своих слуг тоже), но они жили во дворце куда дольше его, и он не чувствовал себя вправе лишать их дома.

Из-за бесконечных дождей в воздухе внутри дворца скапливалось невероятное, чудовищное количество влаги – воздух будто бы от пола до потолка был пропитан водой. От сырости гнила деревянная мебель, гибли книги, на стенах расцветали причудливые узоры плесени. Иногда Гэрэлу казалось, что дворец залило наводнением, а они все каким-то чудом остались живы и теперь живут на дне морском и дышат водой, и что в окна вот-вот заплывут стаи рыб, и странно, что придворные еще не отрастили хвосты, чтобы апатично шевелить ими, плавно перетекая из одной комнаты в другую. Вместе с сыростью в воздухе не находящими приюта сгустками плавала молчаливая взаимная ненависть прежних обитателей дворца и захватчиков друг к другу.

Гэрэл изо всех сил пытался примирить победителей и побежденных. Он хотел по мере возможности восстановить жизнь дворца, работу городских служб, чиновничьего аппарата. На некоторые должности он назначил чхонджусцев, но многие оставил за местными чиновниками – как ни крути, чхонджусцы были чужаками здесь, а он не хотел оказаться в роли диктатора не только безжалостного, но и бестолкового: лишь демонстрируя хоть какое-то уважение к местным, можно было надеяться на диалог и перемены к лучшему. Впрочем, о реформах и улучшениях пока было рано думать. Сейчас бы вернуть все как было.

У него было много задумок, но сил – гораздо меньше, этот город словно высасывал их из него. Дни бежали один за другим и терялись, он каждый раз твердил себе, что назавтра уж точно возьмется за дело, но обещания так и оставались обещаниями.

Все во дворце напоминало о той осени, что была год назад. Вещи, книги, бесчисленные изображения драконов на предметах. Лица и наряды придворных. Бумажные фонарики. Чья-то игра на эрху. Листики кленов на дне ручья.

…Старики в городе, играющие за маленькими столиками в настольные игры, заставляли его вспоминать про «Туман и облака». Чай: он хорошо помнил, какие чаи любил Юкинари.

Он перебирал режущие осколки памяти, постоянно представлял себе, как сложилось бы все, если бы он выбрал ту, другую дорогу, на которую Юкинари звал его. Память услужливо подсовывала все моменты, когда можно было изменить ход событий.

Если бы он дал согласие служить ему той ночью в саду у драконьего пруда…

Если бы после битвы у реки Сэтагава поскакал вперед своих людей на заброшенную императорскую виллу и предупредил его…

И даже когда они в последний раз встретились в Когте, было не поздно: у Гэрэла было достаточно влияния тогда, он мог бы, наверное, устроить переворот и убить Токхына, если бы мыслил холодно и четко. Но в его голове тогда царил полный хаос.

И еще он вспоминал те слова, сказанные Юкинари, когда они встретились на рынке в нижнем городе: «Давайте уедем в Юйгуй… Тогда эта война не коснется нас», – они были как рука, протянутая в безнадежной мольбе. Безнадежной – потому что Юкинари, конечно, понимал, что такого не может быть никогда.

Он клял себя за то, что не может перестать думать об этом, вырваться из этого больного круга.

Он мучился от бессонницы и, хоть и обвинял во всем стучавший в окна дождь или сырой холод, но догадывался, что виновато скорее вино и душевный непокой.

Каждую ночь Гэрэл говорил призраку Юкинари все, что хотел сказать и не сказал; представлял, что тот ответил бы ему. Как они вместе закончили бы эту демонову войну, как обсуждали бы планы, вместе склонялись бы над картами и бумагами. Составлял в уме бесконечные – иногда до самого рассвета – истории, умолял простить его. И в конце концов, обессиленный, падал в объятия сна – и в какой-то один-единственный миг перед засыпанием ему казалось, что все исправлено, что он прощен, и все, все теперь будет хорошо.

Во дворце было не только сыро, но и страшно холодно. Здесь были сотни спален, и императоры в прежние времена постоянно их меняли – разумная мера предосторожности, учитывая, что недоброжелателей всегда было предостаточно. Гэрэл отмахнулся от предостережений и выбрал одну. Приказал принести туда побольше ковров, одеял, книг, вина и ярких светильников. В серо-зеленой стылости дворца эта комната была похожа на живое сердце, которое пульсировало и перекачивало горячую кровь. Если бы не его обязанности, он с радостью забыл бы о мире, который начинался за пределами этой теплой светлой комнаты. Он всей душой возненавидел этот мир, этот город, отгороженный от него мутной стеной дождя.

Город, что неудивительно, отвечал ему полной взаимностью.

Другие чхонджусцы маялись в Синдзю не меньше. Стоило только пьяному угару победителей угаснуть, как они начали роптать, проситься домой в Чхонджу и жаловаться на рюкокусцев.

Все чаще сообщали, что люди недовольны его приказами и уже высказывают это недовольство не таясь. Да Гэрэл и сам прекрасно все понимал.

Чаще всего ему досаждал главный придворный маг – тут, в Синдзю, тоже такой имелся; здешний был не даосом, но последователем какого-то схожего учения, которое в Рюкоку называли учением об Инь и Ян. Утверждая, что звезды и гексаграммы показывают ему будущее, он подробно рассказывал о разнообразных несчастьях, которые вот-вот обрушатся на головы завоевателей и лично Гэрэла. «Самые могущественные мои амулеты ломаются в присутствии этого демона…» – вещал он. Все это несколько утомляло. Прогнать его было бы неосмотрительно – мастер Инь-Ян был рюкокусцем очень знатного и уважаемого рода. Впрочем, в отличие от его старого знакомца Господина Лиса маги из здешнего Ведомства Предсказаний были обычными шарлатанами-людьми, довольно безвредными.

Так же безвредны были и те, кто во всеуслышание поносил Гэрэла на улицах – это были или пьяные, или вконец отчаявшиеся люди. Если верить им, он был ростом с двух мужчин и неуязвим; был сыном девятихвостой лисицы и колдуном; питался кровью; мог одним взглядом превратить человека в камень. Гэрэл никого не наказывал за такие разговоры – страх подкреплял его авторитет (довольно жалкие подпитки, надо сказать).

Куда опаснее были разговоры между теми, кто не верил в стариковские сказки. Слухи расползались, словно змеи, и среди множества безобидных было и несколько ядовитых – те, что случайно оказались правдой.

– …Известно ли вам что-нибудь о его семье?

– Нет. О нем мало известно, по большей части все – слухи и выдумки.

– До меня дошли сведения, что мать его была… – говоривший понизил голос, – …служанкой…

– Быть не может! И престол в руках человека такого происхождения… Надо узнать больше его секретов – наверняка он не так опасен, как болтают…

– Если вырвать тигру когти, будет просто кошка…

Служанкой?.. Вернее было бы сказать – рабыней. Или лучше даже так: остроухойтварью, которая в глазах окружающих находилась где-то на одной ступени с бездомной шелудивой псиной. Что бы эти изысканные аристократы сказали, узнав подробности его детства?

Задыхаясь во дворце, Гэрэл отправлялся бродить по Синдзю.

Он часто приходил в нижнюю часть города, в торговый квартал, туда, где когда-то видел девочку Момоко. Она была безразлична ему, да и не узнала бы его. Зачем тогда? Он не смог бы ответить. Сказал бы – просто так, но ведь просто так ничего не бывает.

Однажды он увидел потерявшуюся девочку. Не Момоко, другую, незнакомую. Та шла по улице и со странной очень спокойной интонацией – не поймешь, не то искренне, не то играет сама с собой или роль репетирует – монотонно повторяла: «Вы не видели мою маму? Ее нет. Ее нет». И снова то же самое, теми же самыми словами.

В чем-то ей даже можно было позавидовать – девочка, по крайней мере, точно знала, что именно ищет.

Может быть, он бессмысленно и упорно искал среди лиц молодых симпатичных торговцев Юкинари, но это было бы совсем уж глупо.

Так уже и не вспомнить, когда Гэрэл начал выпивать. Он никогда не любил алкоголиков, не доверял тем, кого бутылка вина может превратить в совсем другого человека. Иногда мог выпить немного за компанию с солдатами, но чтобы сознательно и настойчиво глушить тоску вином – такого прежде с ним точно не было. Эта привычка завелась уже тут, в этом проклятом городе утопленников – Синдзю.

Он и не надеялся, что управлять страной будет легко, но, если бы не эта апатия, возможно, и получилось бы сохранить и даже построить что-то, а так – все разваливалось на глазах, словно замок из песка.

Даже караул, что сторожил его спальню, состоящий из людей, которым он раньше доверял, начал сомневаться в нем. Его действия обсуждали не в открытую, тихо, но Гэрэл слышал и замечал – как заметил бы любой, у кого были глаза и уши.

– Мне тоже это не нравится, но надо стараться ладить с ними. Рюкоку – наш дом, – говорил какой-то молодой солдат убежденно. – И рюкокусцы больше нам не враги. Мы должны относиться к ним как к братьям.

– «Дом»? – повторила пожилая Юллё, командующая Левой дворцовой стражей. Она сказала это очень презрительно, будто сплюнула. – «Братья»? Упаси меня Небесный Тигр от таких родичей! Тебе сколько лет, что ты веришь в эти сказки? Да рюкокусцы после того, как проиграли, ненавидят нас пуще прежнего.

– Мне девятнадцать. Но это не мои слова, а нашего генерала – то есть, я хотел сказать, господина наместника.

– Слышала я эту чушь, которой пичкает нас «господин наместник». Но помяни мое слово, никогда не будет мира между нами и рюкокусцами. Предательство у них в крови. У нас в Чхонджу не умеют ничего чувствовать наполовину. Не привыкли мы выжидать, скрываться. Ненависть, месть, прощение, мир – у нас все честно и быстро. А рюкокусцы – хитрые холодные змеи. Могут десятилетиями ждать возможности отомстить, улыбаясь тебе как лучшему другу, и яд ненависти в крови лишь сгустится.

– Ты считаешь генерала глупцом?

– Что ты, сынок, наоборот. Он даже слишком умен, как по мне. Юность провел среди этих книгочеев и стихоплетов в Юйгуе, а теперь вздумал превратиться в рюкокусца и заодно нас перекроить по тому же подобию. Сомневаюсь даже, думает ли он еще на нашем языке… Только если что-то хорошо для него, необязательно, что это хорошо и для нас.

– Что ты такое говоришь? Генерал Гэрэл всегда заботился о нас, бился с нами плечом к плечу, – донесся еще один голос.

– А почему бы ему не биться? Он – бессмертный, что ему станется? Генерал себе на уме. Он не такой, как мы, и никогда не станет как мы. – И, понизив голос, Юллё уточнила: – Если кто забыл, он –яогуай.

Возражений не последовало.

Гэрэл прислонился лбом к холодной стене, пытаясь разогнать пелену опьянения и осмыслить то, что только что услышал. Он не только не справлялся с обязанностями наместника – даже со своими людьми не мог управиться… Нельзя было позволять говорить подобные вещи, но всех палками не накажешь и в рудники не отошлешь.

Он посмотрел на себя в зеркало и увидел там мерзкую, вполне человеческую рожу с воспаленными от алкоголя глазами. Грязные светлые прядки жалко свисали с двух сторон худого лица. Краше в гроб кладут. Удивительно, что кто-то все еще принимает его за могучего колдуна-яогуай. Он попытался усмехнуться – улыбка обернулась издевательской гримасой, и на одну краткую секунду ему померещился в зеркале другой, воображаемый Гэрэл, холодный бессмертный демон: тот, из зеркала, вовсю потешался над ним, неудачником.

Когда удавалось заснуть, сны, которые Гэрэл видел, были тревожными и больными. Иногда он не мог с уверенностью сказать, что ему приснилось, а что произошло на самом деле. Депрессия, страхи и подозрения, алкогольный бред, ночные кошмары – все слилось в один серо-зеленый омут, и его утягивало туда все глубже. Иногда казалось, что он потихоньку сходит с ума.

Должно быть, увиденная днем в нижнем городе девочка взволновала Гэрэла, потому что после этого ночью ему приснился скверный сон про мать.

Он знал такие сны и больше всего не любил их – когда с самого начала его сопровождало затхлое, гнилостное ощущение, что непременно должно случиться что-то плохое. Потом ощущение перерастало в уверенность, и он даже понимал, что будет дальше. И в конце концов это случалось.

Ему снился город, про который он, следуя какой-то странной логике сна, почему-то сначала думал, что это Синдзю, хотя ничего общего с настоящей Синдзю у него не было.

Город из сна был светлым, летним, солнце заливало его весь, не оставляя ни клочка тени. И безмолвным: на улицах не раздавались крики торговцев, не смеялись дети, не громыхали ведра водоносов, не гремели повозки – было тихо, так тихо и сонно, словно город застыл в одном бесконечном мгновении, как в янтаре. В нем почему-то не было людей. Совсем. Казалось, они – люди – всего секунду назад здесь были, но перед его появлением куда-то исчезали; или будто они где-то существуют и сейчас, но в какой-то соседней реальности, и он их не видит… Поначалу их отсутствие не ощущалось как что-то неправильное и даже не вызывало удивления, наоборот, казалось, что по-другому и не бывает, но потом он осознал и остро ощутил свое одиночество. Тогда ему стало страшно…

Душно цвели липы.

Он ребенок – маленький, потерянный, как и в большинстве таких снов (хотя даже если он видел себя взрослым, это ничего не меняло – все эти сны заканчивались одинаково скверно, что бы он ни делал).

В какой-то момент кажется, что он видит мать – фигуру со светлым облаком волос, – но она зашла в один из двориков, и он теряет ее из виду. Он кидается за ней, но никого там не находит.

Продолжая искать ее, вдруг замечает, что город на Синдзю совсем не похож – как он мог так ошибиться? Этот город из сна не напоминает ни один из известных ему городов Срединных Государств. Тут другая, совсем чуждая архитектура: большинство зданий из бронзово-коричневого кирпича, который на солнце становится желтым, того же цвета металлические купола, арки, лестницы. И все припорошено временем: некоторые стены почти целиком увиты плющом, камень осыпается…

Он еще долго бродит по пыльным желтым цветущим улицам этого города, не-Синдзю, и безуспешно пытается найти хоть одну живую душу.

Наконец мать сама выходит к нему, появившись в одной из арок.

Вокруг бедер у нее намотаны грязные окровавленные лохмотья. Она выглядит и двигается как-то странно, настолько неправильно, что сознание сопротивляется и не хочет принимать увиденное – одну бесконечно долгую секунду он не может понять, что не так; потом замечает – она на костылях, а ниже бедер у нее нетничего.

Этот сон он уже видел десяток раз, детали немного различались, но суть не менялась. Иногда он видел мать искалеченной, иногда – слепой, иногда – мертвой или умирающей. Где-то уже на середине он обычно понимал, наученный горьким опытом, что это сон, но менее противно от этого не становилось, и менее страшно – тоже.

– Ма… мама, – с трудом говорит он, – что у тебя с но… что случилось?..

Она мягко, спокойно отвечает:

– Да ничего особенного; не смотрела, куда шла – я же вечно рассеянная такая, – под повозку попала… Не бери в голову…

То, как обыденно она ведет себя – будто ничего не произошло, будто нет никакой особенной беды в том, что от его матери осталась только половина человека,кусок, – еще больше подчеркивает ужас зрелища.

Она приближается, собираясь взять его за руку, – орудуя костылями, двигается резко, рывками, словно какое-то насекомое; и как же режет глаза контраст этих костылей и грязных лохмотьев – и ее прекрасного лица, ее золотых волос…

– Нет, нет, – он, дрожа, отступает, а она ковыляет к нему, продолжая спокойно улыбаться.

– Ну что же ты? Идем, мое сердечко…

В череде этих мутных полубезумных снов ему запомнился один очень ясный – словно до этого он бултыхался в болоте, а потом вдруг нырнул в чистое море.

Он приснился утром – после того как Гэрэл рано встал, намереваясь заняться делами, даже умылся, но зеленовато-серая темень за окном загнала его обратно в постель.

Едва он закрыл глаза, как сразу каким-то образом понял, что спит и видит сон. Раньше подобное случалось с ним только под утро, на зыбкой границе между сном и пробуждением, и не с такой ясностью.

Во сне шумит море. Северное и холодное даже на вид, стального цвета, непохожее на зеленоватое в Синдзю.

Волны мерно набегают на скалистый берег. От берега отходит гряда каменистых островов и теряется где-то у линии горизонта, где серое море сливается с почти таким же серым низким небом.

Самым странным было то, что, осознав себя во сне, Гэрэл не просыпается, а продолжает грезить. От этого ему становится немного не по себе: он не уверен, что сможет проснуться по собственному желанию, и понятия не имеет, что для этого надо делать. А еще появляется ощущение, что этот пейзаж знаком. Что когда-то такое уже было, но когда и где, он не помнит, и от этого будто пропасть под ногами разверзается.

Кроме моря и темных скал, там еще есть каменная лестница – на ней Гэрэл и стоит. Выщербленные ступени тянутся прямо к морю; стоило спуститься на несколько ступеней, и он оказался бы по щиколотку в воде. Волны лижут лестницу, с шелестом накатывают на покрывавшую нижнюю ступеньку гальку.

На нескольких из них лежали маленькие красные листики, похожие на пятипалые звезды. Здесь стоит поздняя северная осень, и листва уже успела частично осыпаться с пробивающихся между скалами деревьев. Холодно и очень сыро. С веток капает вода. Про такие пейзажи рюкокусские поэты любили слагать стихи. Что-нибудь про туман, улетающий вдаль клин журавлей и старость.

Он все-таки делает то, что ему хотелось сделать с самого начала: спускается на те самые несколько шагов. Вода кажется ужасающе холодной даже сквозь кожу сапог. Волны мягко хватают за лодыжки и тянут за собой в море, прочь от берега.

В этот миг сквозь пелену странного сна он вспоминает другой, старый, про это же холодное северное море, а затем еще один и еще. Гэрэл понимает, что видел это место уже не один и не два раза: оно снилось ему часто, было отправной точкой для других снов, чем-то вроде убежища…

Он разворачивается и поднимается обратно, решив дойти до самого верха лестницы: вспомнил, что в других снах она куда-то приводила. В сапогах хлюпало.

Лестница переходит в тропу, которая вьется между скал и тонких кривых деревьев; описав полукруг, тропа снова приводит к морю, на этот раз – к старому деревянному пирсу. У берега привязана лодка. Гэрэл проходит немного по пирсу, находит обрывок рыбацкой сети, обкатанное морем стеклышко, гнутую монету и пару крючков.

Странно: в этом сне нет совершенно никакого сюжета, зато пейзаж и все предметы кажутся на удивление реальными. Когда-то давно, в детстве, он слышал, что во сне не чувствуешь боли. Он ради интереса проводит острием одного из крючков по подушечке указательного пальца. Боль кажется вполне настоящей, выступают капельки крови. Гэрэл слизывает их, на вкус она такая же, как обычно.

Море швыряет ледяные брызги в лицо, и они тоже ощущаются вполне реальными, как и вода в сапогах.

В самом конце пирса что-то виднеется. Он прищуривается, стараясь рассмотреть получше, – да, точно, это похоже на человека. Пирс очень длинный, и Гэрэл тратит несколько минут, чтобы дойти до конца.

На краю сидит Господин Лис. Лица Гэрэл не видит – тот сидит спиной, свесив ноги, – но сразу узнает его по растрепанным рыжим волосам.

Гэрэл неслышно подходит, останавливается за спиной. Господин Лис, не оборачиваясь, говорит:

– Холодрыга тут у тебя страшная. Как у водяного в заднице.

– А тебя сюда никто и не звал, – огрызается Гэрэл. Во сне почему-то не получается ненавидеть Господина Лиса так сильно, как в жизни, да и убрать его из сна он не может – так что приходится снизойти до разговора.

– Для меня эта встреча – тоже неожиданность, и не сказать чтобы приятная, – говорит Ху-сяньшен.

– Что это за место?

– Не только боги творят свои миры. Люди тоже делают это, хотя масштабы, понятно, другие. Предвосхищая твой следующий вопрос: не только люди, такие, как я – тоже. – Он наконец поворачивается, глядит на Гэрэла раскосыми нечеловеческими зеленоватыми глазами. – У каждого есть такой мир внутри головы. Убежище, куда можешь в любое время войти и укрыться. Немногие знают об этом мире, тем не менее, он есть у каждого. Человек может попасть сюда, когда болен, сошел с ума или умирает – или же если умеет ходить по снам. Я называю их мирами-внутри-сердца. И рассказываю тебе все это только потому, что ты ничего не вспомнишь, когда проснешься.

«Я болен, сошел с ума или умираю?» – хочет поинтересоваться Гэрэл, но вместо этого задает более насущный вопрос:

– И что же ты делаешь в моем мире?

– В основном мерзну, – кисло отвечает даос. – Неприглядная у тебя, голубчик, душа…

– Как попасть в чужой мир? – настойчиво спрашивает Гэрэл.

– Как я уже сказал, эта встреча случайна. Не пытайся вступить в игру, которая превосходит твое понимание.

– Игру? – Гэрэл думает о распре между Срединными Государствами. – Ты имеешь в виду войну?

– Я имею в виду игру, которую ведут существа, которые намного сильнее людей, – отвечает Господин Лис…

…и в этот момент Гэрэл проснулся.

После пробуждения он некоторое время лежал, не открывая глаз. Сон не уходил, стоял перед глазами, по-прежнему выпуклый и реальный. Если бы сейчас кто-нибудь спросил о том, что он видел, Гэрэл бы без труда пересказал все: ощущение тишины и покоя, мертвые оттенки воды и скал, которые почему-то не пугали, а приносили умиротворение, яркие кляксы красной листвы. Ледяная вода в сапогах, изморось на коже.

Казалось, он все еще чувствует во рту привкус крови. Он поднес к глазам палец, который во сне порезал крючком – но, конечно, кожа была не повреждена.

И все же приснившееся место было в каком-то смысле реально – он был уверен в этом. Значит, реальна была и беседа с Ху-сяньшеном?

«Я не забуду этот сон и наш разговор», – решил Гэрэл и, хотя не понимал его смысла и ничего из сказанного Господином Лисом не показалось ему важным, несколько раз прокрутил его в голове, пока не убедился, что тот не выветрится из памяти.