Игорь начал сыпаться всерьёз. Не внешне. Внешне мужчины держатся удивительно долго. Бреются. Надевают хорошие пальто. Ходят на работу. Что-то говорят. Даже улыбаются. Снаружи — почти человек. А внутри уже крошится. Я видела это по мелочам.

Он перестал спать нормально.

Чаще срывался на детей, а потом так же резко пытался задобрить.

Несколько раз приезжал домой слишком поздно и слишком злой.

Однажды разбил чашку просто потому, что она «стояла не там», хотя чашка, честно говоря, стояла ровно как вся наша прежняя семейная жизнь: долго, терпеливо и не заслуживала такого отношения.

Марина давила. Это было ясно уже без всяких доказательств. Но доказательства тоже появились. Он стал чаще выходить разговаривать на улицу, будто боялся и дома, и кабинета. Однажды в ванной я нашла смятый чек из ювелирного. Мелочь, но дорогая.

Ещё через день — уведомление банка на общей почте. Платёж не прошёл.

Ох. Вот это мне понравилось. Когда мужчина, привыкший покупать расположение женщины, вдруг обнаруживает, что карта отклонена, в мире становится на одну маленькую справедливость больше.

В тот вечер он вернулся особенно мрачный. Я сидела в гостиной с ноутбуком, дети собирали пазл на ковре, Федор лежал на спинке дивана, как серый судья, а Жозефина дремала у батареи, вздрагивая лапами во сне. Наверное, ловила там кого-нибудь морально нечистоплотного.

— Нам надо поговорить, — сказал Игорь.

— Выбирай очередь, — отозвалась я. — После детей, кота или пазла.

— Не ёрничай.

— Ты путаешь. Это не ёрничанье. Это новый стиль общения с мужчиной, который решил поиграть в двойную бухгалтерию чувств.

Он сел напротив. Слишком тяжело. Слишком раздражённо.

— Я предлагаю всё прекратить.

Я медленно подняла глаза.

— Что именно? Твою измену? Мою осведомлённость? Твою попытку меня обобрать? Или Марину как подписку?

— Всё это. Весь этот ад. Давай начнём сначала.

Дети замерли. Я тоже. А потом поняла: нет, не шутит. Он и правда сидит здесь, уставший, подбитый, злой от того, что любовница требует, схемы трещат, родственники не уважают, дети смотрят косо, а жена больше не кормит его душевным обслуживанием — и предлагает «начать сначала».

Господи, какие всё-таки мужчины иногда потрясающе самоуверенные животные.

— Сначала? — переспросила я. — То есть ты сейчас говоришь мне: давай ты забудешь, что я тебя предал, что ты нашёл новую женщину, что прятал деньги, а я за это, видимо, снова начну гладить тебе рубашки и изображать семейную перспективу?

— Я понял, что совершил ошибку.

— Нет, Игорь. Ты понял, что ошибся в расчётах.

Он ударил ладонью по подлокотнику.

— Да почему ты всё время выставляешь меня чудовищем⁈

Матвей поднял руку.

— Можно ответить?

— Нет! — хором сказали мы с Игорем.

— Ладно, — обиженно пробормотал сын.

Я встала. Медленно. Очень спокойно.

— Потому что, Игорь, человек, который любит, может запутаться. Может струсить. Может наделать боли. Это ужасно, но бывает. А человек, который параллельно с романом готовит схему, где жена и дети останутся с воздухом и уставшим бизнесом, это уже не ошибка. Это нравственная гниль с документальным сопровождением.

Он смотрел на меня, и впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность не от неудобства, а от настоящего поражения.

Он не вернёт меня. Вот что он наконец понял.

И, чёрт побери, это было красиво.