Аркадий Петрович вошёл с такой скоростью, будто его привезли не ноги, а сплетни. В руках — трость, пакет апельсинов и газета. На лице — то особенное выражение деятельной старости, когда человек уже не боится ни суда, ни мнения людей, ни повышенного давления, и поэтому становится абсолютно бесценным в любом семейном конфликте.

— Ну? — спросил дед с порога. — Я всё пропустил?

— Пока только моральное уничтожение, — сказала мама. — Фаза физического выселения ещё не началась.

— Жаль. Я бы на неё остался.

Он разделся, повесил пальто и, проходя мимо меня, шепнул:

— Если что, я трость обновил. Лёгкая. Манёвренная.

— Дедушка, — вздохнула я.

— Что «дедушка»? Я же не бить. Я жестикулировать.

Дети скатились по лестнице как раз вовремя, чтобы застать этот момент. Матвей мгновенно оживился:

— Деда! Ты приехал воевать?

— Я приехал наблюдать, — важно ответил Аркадий Петрович. — Но если будет надо — подключусь.

Вера взяла его под руку, как маленькая компаньонка старого маркиза.

— Тогда вам чай. И кекс. У нас сегодня политический день.

Мы все сели на кухне. И это, пожалуй, было лучшее заседание семейного совета из возможных. На столе — голубцы, кекс, чай, апельсины, бабушкины салфетки, булочки с корицей, Федор как декоративная угроза и Жозефина под стулом деда. За столом — я, моя мать, дед, двое детей и воздух, насыщенный планированием.

— Значит так, — сказала мама. — Нам нужен порядок.

— Нам нужен развод, — мрачно уточнила я.

— Развод — это потом. Сначала порядок.

— Сначала, — вступил дед, — надо решить, кто выносит мозг ему, а кто документы спасает.

— Я уже спасаю документы, — сказала я.

— Умница, — кивнул дед. — Значит, мозг можно доверить нам.

Матвей поднял руку.

— А детям что делать?

Мама посмотрела на него с тем уважением, которое испытывала ко всем, кто мыслил организационно.

— Детям, — сказала она, — жить. Учиться. Не винить себя. И сообщать, если папа начнёт вести себя как человек, которому внезапно срочно надо изобразить идеального отца.

— Он уже начал, — сухо сказала Вера.

Все повернулись к ней.

— В каком смысле? — спросила я.

Она пожала плечом.

— Ну… вчера спросил, не хочу ли я, чтобы он купил мне новый планшет. Раньше он полгода говорил, что это дорого и «не предмет первой необходимости».

Я медленно опустила чашку. Ах вот оно что. Пошёл покупать любовь. Классика.

Матвей возмущённо нахмурился.

— А мне он сказал, что можно записаться на робототехнику, если я не буду «так остро реагировать». Это подкуп.

— Это очень тупой подкуп, — заметил дед. — Нормальный мужчина сначала честь возвращает, а потом уже планшеты суёт.

— Дедушка! — возмутилась мама.

— Что? Я ж образно!

Я обхватила голову руками и засмеялась. Потому что либо смеяться, либо уже начинать курить в форточку, а это не мой стиль.

— Ладно, — сказала я. — Значит, всё ещё хуже, чем я думала.

— Нет, — возразила мама. — Всё как раз становится лучше. Просто у него кончаются работающие стратегии.

И ведь была права.

Игорь, привыкший быть удобным для себя центром семейной схемы, теперь хаотично пробовал всё подряд:

угрозы,

молчание,

усталость,

давление,

игру в обиженного,

показательное участие в жизни детей,

разговоры про то, что «всё не так однозначно».

А мир не возвращался в исходную точку. Бедняжка.

Под конец семейного совета дед, как истинный тактик, подвёл итог:

— Значит, план такой. Алина — не ведётся. Дети — не покупаются. Тамара — контролирует продовольствие и сарказм. Я — резервная артиллерия. Собака — наблюдение. Кот — моральное давление.

— А я? — спросила Вера.

Дед посмотрел на неё с серьёзностью.

— А ты, девонька, главное — расти умной. Тогда такие, как твой папа сейчас, тебя никогда не обманут.

На секунду стало тихо. Потом Вера кивнула. Спокойно. Взросло. И в этот момент я поняла, что какой бы тяжёлой ни была эта история, у меня есть за что держаться. Вернее — за кого.