В субботу вечером случилась кошачья диверсия. Не метафорически. Буквально. Игорь, как оказалось, всё ещё пытался вести параллельную жизнь. Сложнее, нервнее, местами глупее, но пытался. И вот однажды, вернувшись с очередной «встречи», он оставил телефон на кухонной столешнице, ушёл в душ, а Федор — великий серый вершитель судьбы — запрыгнул ровно туда, куда не надо. И сел. На экран.

Телефон ожил. Я стояла у плиты и жарила детям куриные котлеты — сочные, с зеленью, чесноком и тёртым кабачком, чтобы было нежнее и чтобы совесть не орала, будто я опять кормлю семью только вкусным. В духовке доходила брокколи с пармезаном, в кастрюле булькало пюре, пахло сливочным маслом, мускатом и домом, который держится не на мужчинах, а на женщинах с хорошей организацией и крепкими нервами.

Телефон пиликнул. Я машинально посмотрела. Сообщение.

Марина:

Если ты опять сейчас сольёшься, можешь больше не приезжать. Я не для того терплю весь этот цирк.

Я медленно выпрямилась. Федор, всё ещё частично сидевший на телефоне, поднял на меня глаза.

— Вот же ты скотина полезная, — сказала я.

Он моргнул с достоинством. Я взяла телефон.

Переписка была короткой — видимо, Игорь уже начал чистить хвосты тщательнее. Но и того, что осталось, хватало. Требования. Обиды. Намёки на обещания. Фотография какого-то ресторана. Сообщение от неё с подписью: «Хочу так каждые выходные, а не это твоё нытьё про время».

Господи. Даже любовницу он выбрал себе не для нежности, а по принципу: побольше затрат и поменьше смысла.

Я не успела дочитать. Из ванной донёсся звук выключенного душа. Я быстро вернула телефон на место. Федор всё понял и соскочил сам. Великий соучастник. На кухню вошёл Игорь, вытирая волосы полотенцем.

— Что на ужин?

Я посмотрела на него очень внимательно. Потом улыбнулась.

— О, сегодня у нас котлеты. Семейный формат. Тебе, наверное, привычнее было бы в ресторане, но уж что есть.

Он нахмурился.

— Опять начинаешь?

— Нет, Игорь. Я как раз заканчиваю. Ты просто пока не заметил.

За столом он сидел нервный. Дёрганый. Телефон несколько раз загорался от новых уведомлений, и каждый раз Игорь на долю секунды каменел, потом будто спохватывался и начинал что-то говорить детям о школе, погоде, мультиках — обо всём сразу, не попадая ни в один живой ритм.

Матвей ел котлету и смотрел на отца как маленький следователь.

— Пап, а почему ты боишься телефон?

— Я не боюсь.

— Боишься. Ты на него смотришь так, будто там сидит другая мама.

Тишина. Я уткнулась в тарелку, чтобы не выдать эмоции лицом. Вера медленно положила вилку.

— Матвей, не надо.

— А что? Я просто наблюдаю.

Игорь встал.

— У меня аппетит пропал.

— Надо же, — сказала я. — Бывает.

Он схватил телефон и ушёл в кабинет. Через минуту послышалось приглушённое, злое бормотание. Вот и хорошо. Пусть объясняется. Пусть тонет. Пусть впервые в жизни почувствует, каково это — когда ты всем должен и уже не можешь раздать обещания так, чтобы они не столкнулись лбами.

Жозефина, сидевшая у моих ног, вдруг фыркнула и положила лапу на мой тапок. Будто сказала: держим строй, хозяйка. И, если честно, я держала. Но сердце всё равно стучало как ненормальное. Не от боли. От предвкушения развала.