На работе всё шло наперекосяк с самого утра. Кирилл будто нарочно выбрал меня целью дня — ни одна мелочь не ускользала от его придирчивого взгляда.

— Терентьева, почему инструмент не на месте? — раздражённо бросил он, хотя я только что закончила дезинфекцию и как раз собиралась разложить всё по контейнерам.

— Минуту, Кирилл Анурович, — спокойно ответила я, стараясь не показывать раздражения.

Он лишь недовольно фыркнул и направился дальше по залу, но я видела — всё, что я делаю, его бесит. Даже то, как я стою или дышу.

К середине дня я уже потеряла счёт его замечаниям. «Ты слишком долго работаешь с клиентами», «Ты неправильно ведёшь записи», «Твоя зона недостаточно чистая» — всё это сыпалось одно за другим, будто специально, чтобы выбить из равновесия.

А потом, когда я открыла журнал клиентов, сердце неприятно ёкнуло — мои записи переписаны на других мастеров. Тщательно, аккуратно, чужим почерком. Кирилл даже не пытался это скрыть. Я молча захлопнула журнал. Всё ясно. Зарплаты в этом месяце можно не ждать — во всяком случае, приличной. Ничего, я выдержу. Один месяц точно проживу, у меня есть немного сбережений, накопленных на всякий случай. Просто неприятно — ведь я старалась, работала честно, а в ответ только язвительные замечания и обрезанные часы. Салон «INKme» был удобным местом — почти напротив университета. Пять минут пешком, и я уже здесь. Всё под рукой, быстро, удобно. Жаль будет уходить. Но, кажется, выбора не останется.

Я глянула на своё отражение в зеркале — глаза немного усталые, но упрямые.

— Ладно, — тихо сказала себе. — Не впервой. Переживу и это.

Кирилл словно взбесился под конец дня — кидался язвительными замечаниями, придирался к каждому моему движению, даже к тому, как я складываю инструменты. Я просто смотрела на часы и мысленно отсчитывала минуты до конца смены.

Когда стрелка наконец перевалила за нужную отметку, я накинула куртку и потянулась за сумкой.

— Терентьева, не спеши, — его голос прозвучал холодно и раздражающе. — Рабочий день у всех закончился, а у тебя — нет. Исправишь свои косяки.

Я устало повернулась к нему:

— Рабочий день закончился. Бесплатно я перерабатывать не собираюсь.

Кирилл сузил глаза, шагнул ближе, нависая надо мной — от него пахло кофе и злостью. Я почувствовала, как напряжённо дернулись плечи, но не отступила.

— Терентьева, ты переходишь границы, — процедил он сквозь зубы, но в этот момент его взгляд скользнул в сторону окна.

На парковке стоял чёрный, до блеска вымытый внедорожник с тонированными стёклами. Кирилл нахмурился, а я только коротко бросила:

— До завтра.

И выскользнула за дверь, прежде чем он успел что-то ответить. Сердце колотилось в груди, когда я почти бегом пересекла дорогу. Внедорожник мягко мигнул фарами — я дёрнула ручку двери, плюхнулась на сиденье и выдохнула. Феликс даже не удивился моему поспешному появлению — просто плавно тронулся с места, вплетаясь в поток машин.

— Как день прошёл? — спокойно спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

Я отвела глаза к окну, где отражались огни вечернего города.

— Нормально.

Жаловаться не хотелось — будто признавать слабость. Да и не хотелось снова слышать, что он «разберётся». Не понятно в какой канаве потом придётся искать моего начальника.

— А ты чем занимался? — спросила я, стараясь сменить тему.

— Тренировка утром. Потом переговоры, — ответил он так же спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном.

Я чуть улыбнулась краешком губ. Хотела спросить, что за переговоры, чем именно он занимается… но прикусила язык. Не хотелось выглядеть любопытной или, того хуже, меркантильной. Пусть расскажет сам, когда сочтёт нужным.

Феликс мягко припарковал машину у набережной, двигатель стих, оставив после себя лишь негромкое гудение города. Я вышла первой, вдохнув прохладный воздух, пропитанный ароматом реки, кофе из ближайшей кофейни и чем-то сладким — будто карамелью.

Над водой рассыпались блики гирлянд, развешанных вдоль перил. Они отражались в воде, словно тысячи крошечных звёзд. Люди неспешно прогуливались парами, кто-то смеялся, кто-то фотографировался у подсвеченных деревьев. Атмосфера напоминала маленький праздник, без повода, просто потому что жизнь всё ещё могла быть красивой.

Я посмотрела на Феликса — он шёл чуть сбоку, руки в карманах, спокойный, уверенный, будто всегда знает, куда идёт и зачем.

— Так получается, у тебя две машины? — иронично спросила я, глядя на отражения в воде.

— Три, — спокойно ответил он, даже не моргнув.

Я удивлённо повернулась к нему:

— Три? Не многовато?

Феликс чуть пожал плечами, уголки его губ тронула тень улыбки:

— Одну подарил отец. Вторую — дед, ту самую, с люком, — он усмехнулся. — А третью купил сам, на ней сейчас и езжу.

Я покачала головой, посмеиваясь:

— Роскошно жить не запретишь. Твоя семья тебя явно балует.

Феликс замедлил шаг, на секунду задумался, прежде чем ответить.

— Тут всё немного иначе. Отец — бизнесмен, у него времени почти не было. Всю привязанность выражал деньгами. Машина, подарки, счета. Это был его способ быть рядом, — он говорил спокойно, без обиды, но в голосе чувствовалась лёгкая усталость. — А мама… она ведущая тревел-шоу. Постоянно в поездках, по контрактам.

Он остановился у перил, посмотрел на воду, в которой дрожали огни города.

— Так что в итоге воспитанием занимался дед. Старой закалки, с твёрдым характером, — в его глазах мелькнула лёгкая улыбка. — За каждую глупость мог заставить бегать круги вокруг участка. Но зато он был рядом.

Я слушала, ощущая, как под внешней уверенностью Феликса открывается что-то человеческое — не сталь, а живая плоть. Становилось понятнее, почему он такой — сильный, но с замороженной внутри тоской по простым вещам.

— Наверное, дед был хорошим человеком, — тихо сказала я.

Феликс посмотрел на меня, чуть кивнул.

— Был. И всегда говорил, что человек стоит не того, что он имеет, а того, что готов потерять ради других.

В его голосе прозвучала неожиданная глубина, от которой в груди стало теплее. Я невольно замедлила шаг, глядя на переливы огней на воде. Уже не впервые ловлю себя на мысли, что всё, что говорит Волков, заставляет задуматься — не просто слушать, а будто что-то внутри пересматривать, переосмысливать. Он говорит мало, но каждое его слово почему-то оставляет след.

— А кем был твой отец? — вдруг спросил он, не глядя на меня, будто невзначай.

Я улыбнулась.

— О нём у меня очень тёплые воспоминания, — тихо начала я. — Он был капитаном дальнего плавания. Настоящим морским волком, как мама говорила. Добрый, сильный, всегда улыбался, даже когда приходил домой уставший. Папа очень любил нас с мамой, у него было много друзей, его уважали.

Волков слушал внимательно, не перебивая, только изредка кивал.

— Но однажды он не вернулся, — я опустила взгляд. — Крупное кораблекрушение. Говорили, что те, кто выжил, обязаны именно ему. Он спас команду ценой собственной жизни.

Я замолчала, чувствуя, как где-то внутри шевельнулась старая боль, давно уснувшая, но не исчезнувшая.

— Мама долго не могла оправиться, — продолжила я мягко. — Годами жила в трауре, всё ждала, будто вот-вот позвонит. А потом появился Иван. Он… поддержал её. И как-то вытянул из той темноты. Через время они поженились.

Феликс молчал. В его взгляде не было жалости, только тихое уважение — к тому, как я это произнесла, к тому, что за этими словами стояло.

— Твой отец, похоже, был настоящим человеком, — наконец сказал он.

Я кивнула.

— Был. — Сделала паузу и добавила: — Иногда мне кажется, он бы понял тебя. Вы… чем-то похожи.

— Каким же ветром тебя занесло в тату-салон? — наконец спросил он, чуть повернув голову.

Я рассмеялась.

— Я вообще человек увлекающийся. В детстве ходила в школьный хор, потом на курсы рисования. Вот там и познакомилась с одним татуировщиком, он показал мне, как работает машинка. Мне стало интересно, я начала пробовать, потом пошла на курсы. Ну, а дальше — понеслось.

Феликс чуть приподнял бровь, уголок губ дернулся.

— Значит, ты всё-таки ботаничка до мозга костей.

— Разве это плохо? — я удивлённо посмотрела на него.

— Скучно, — ответил он просто, будто констатировал факт.

Я фыркнула.

— И как ты вообще с таким подходом умудряешься учиться в университете?

Он усмехнулся, лениво, почти самодовольно:

— Легко. Я школу закончил с золотой медалью и красным дипломом.

— Что? — я чуть не споткнулась. — Ты?

Он лишь пожал плечами, будто это не имеет никакого значения. Мы шли ещё несколько шагов молча, а потом Феликс вдруг спросил, тихо, глядя вперёд:

— Откуда у тебя такие установки?

— Какие установки? — я остановилась, не понимая, о чём он.

Феликс тоже остановился. Мы стояли у перил набережной, ветер трепал мои волосы, отражения огней дрожали на воде. Он посмотрел вдаль, потом перевёл взгляд на меня — спокойный, внимательный, слишком проницательный.

— Откуда такие установки на первый поцелуй? — тихо спросил Феликс, глядя прямо на меня.

Я моргнула, не сразу поняв, что он имеет в виду, а потом выдохнула, чувствуя, как щеки медленно заливает жар.

— Родители, — сказала я наконец. — Они учились вместе в школе, потом в универе. Всю жизнь — рядом. Мама часто рассказывала, что они начали встречаться, но поцеловались впервые только перед свадьбой.

Я улыбнулась, глядя куда-то поверх его плеча, в огни, отражавшиеся в реке.

— Она говорила, что это было… чистое, светлое чувство. Без спешки, без сомнений. И мне… хотелось, чтобы у меня было так же. Чтобы это было по-настоящему, с человеком, которому я могу доверять.

Феликс молчал. Лишь ветер шевелил его волосы, да где-то позади проезжала машина. Он стоял, чуть нахмурив брови, глядя на воду — задумчиво, будто в её глубинах пытался что-то понять.

Молчание тянулось, но оно не было неловким — скорее каким-то… тяжелым, насыщенным смыслом.

— Чистое и светлое, — повторил он едва слышно. — Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я тихо усмехнулась:

— Может, я просто старомодная.

Он повернул голову, посмотрел на меня, долго, пристально, почти нежно.

— Нет, — сказал наконец. — Просто не испорченная. Ты всё время стараешься быть правильной. Как будто боишься сделать шаг не туда, — сказал он тихо. — Кто тебе сказал, что ошибаться — нельзя?

— Меня так воспитывали, — выдохнула я, не сводя с него взгляда. — Делать всё правильно, не оступаться, не подводить. Всегда держать лицо, даже когда внутри всё рушится.

Повисла короткая пауза, только волны тихо шептались под перилами. Я покосилась на него и сдержанно спросила:

— А почему ты такой наглый?

Феликс усмехнулся уголком губ — медленно, лениво, будто этот вопрос был для него чем-то приятным.

— Меня тоже так воспитывали, — спокойно ответил он. — «Вижу цель — не вижу препятствий».

Я фыркнула, пряча улыбку:

— Судя по всему, ты просто идёшь всегда на таран.

Он даже не попытался возразить, наоборот — чуть приподнял подбородок, будто в этом и правда была гордость.

— Так и есть, — сказал он ровно. — За мужчину говорят поступки, а не слова. Так дед учил. Сказал — сделай. Решил — не отступай.

Он замолчал, глядя вперёд, и в ту секунду от него веяло чем-то уверенным, почти непоколебимым. Я вдруг поняла — он не хвастался. Он просто констатировал факт, как человек, привыкший держать слово и действовать, а не оправдываться. И почему-то это внезапно стало немного страшно… и притягательно одновременно.

Мы шли дальше вдоль набережной, и вдруг музыка потянула нас к небольшой площадке, где выступала группа уличных музыкантов. Саксофон, гитара, мягкий ритм барабанов — всё звучало удивительно гармонично. Люди вокруг смеялись, хлопали, кто-то танцевал прямо под открытым небом. Воздух пах кофе и морем, и всё казалось таким лёгким, будто весь мир на минуту перестал спешить.

Я невольно улыбнулась, слушая мелодию. Вокруг столько радости, движения, жизни. Волков стоял чуть позади, и вдруг я почувствовала, как его руки осторожно легли мне на плечи, потом скользнули вниз, будто сомневаясь, и мягко обвили талию. Не крепко — скорее просто чтобы быть рядом. Возможно, поддался атмосфере. А может, понимал, что девочкам нравятся такие моменты.

Я не стала отстраняться, просто стояла, слушала музыку и ловила себя на мысли, что с ним почему-то спокойно. И всё же где-то внутри зудело воспоминание — как он тогда, в самом начале, язвительно высказался о театре, о разговорах «ни о чём». Хотелось спросить, почему он так, зачем — ведь он ведь может быть и мягким, и внимательным, когда захочет.

Когда мы двинулись дальше по набережной, я, не удержавшись, всё-таки спросила:

— Мне показалось или ты... в целом несколько пренебрежительно относишься к женщинам?

Он бросил на меня взгляд из-под ресниц, в котором мелькнуло что-то вроде удивления, но потом спокойно ответил:

— Только к определённой категории. К тем, кто хочет устроить жизнь за счёт мужчины, не представляя при этом из себя ничего.

Я промолчала. Идти рядом стало как-то тише, серьёзнее. Феликс, видимо, понял мой молчаливый вопрос по-своему — скользнул по мне взглядом, чуть усмехнулся и добавил:

— Ты не в этой категории, если ты об этом.

Я хмыкнула.

— И на том спасибо.

Он улыбнулся — едва заметно, почти по краю губ.

— Не благодари, просто констатирую факт.

И мы пошли дальше — под свет гирлянд, под шум воды, под тихую музыку, доносившуюся со стороны площадки, где всё ещё кто-то пел о свободе и любви.

Мы шли молча, и тишина между нами казалась не неловкой, а какой-то мягкой, живой. Люди вокруг смеялись, парочки останавливались сфотографироваться у фонарей, дети ели сладкую вату, ветер приносил запах карамели и жареных орешков. Всё это было словно из другой жизни — спокойной, тёплой, где нет ни сложных разговоров, ни утомительных мыслей.

Феликс вдруг сказал, не глядя на меня:

— Знаешь, я не всегда был таким.

— Каким — «таким»? — спросила я, чуть сбавив шаг.

Он пожал плечами.

— Прямолинейным. Жёстким. Я просто понял, что если не идти вперёд, тебя затопчут. Люди любят слабость только на словах.

— А ты любишь силу? — спросила я тихо.

Феликс усмехнулся уголком губ:

— В других — уважаю. В себе — требую.

— Звучит как манифест, — заметила я.

— Возможно. Но у каждого своя броня.

Он на секунду повернул ко мне голову — в его глазах отражались огни фонарей и что-то ещё, чуть грустное, почти человеческое. И, кажется, именно в этот миг я впервые увидела в нём не только самоуверенность и силу, но и усталость. Настоящую.

Мы остановились у самой воды, где огни города рассыпались на ряби, словно кто-то уронил пригоршню звёзд.

— Знаешь, — сказала я тихо, — может, иногда броню можно снять. Хотя бы ненадолго.

Он усмехнулся, но взгляд у него стал странно мягким.

— Опасный совет, ягодка. С тобой я и так теряю осторожность.

Я не знала, что ответить, просто смотрела на отражение в воде и чувствовала, как ветер треплет волосы. Мир будто сузился до этих нескольких метров набережной, до шороха волн, до тихого его дыхания рядом.

— Пойдём? — спросил он наконец.

Я кивнула, и мы пошли обратно — не спеша, почти в такт шагам. И впервые за долгое время мне было не страшно идти рядом с ним.