Адриано

Кабинет доктора Бартоломью Шоу

— Прошло уже две недели со дня смерти вашей жены, — замечает Бартоломью, рассеянно крутя в руках ручку. — Как вы держитесь?

Я раскидываю руки по спинке дивана и слегка поворачиваю голову, обдумывая ответ и продолжая видеть доктора краем глаза. На стене слева в блестящих серебристых рамках, выстроенные с идеальной точностью, красуются многочисленные награды, дипломы и ученые степени по психологии. Десять лет назад все это лежало в коробках, сваленное в пыльном дальнем углу гаража Барти. Хвастаться достижениями, отбиваясь от обвинений во врачебной ошибке, наверняка казалось дурным тоном.

— Вам бы вернуть табличку «Врач года» обратно в центр, — киваю я на самую большую рамку. — А то смотрится несимметрично.

На его губах расцветает ободряющая улыбка, отчего Барти выглядит еще добродушнее, чем обычно. С его отросшими белыми волосами и густой белой бородой ему не хватает только красной шапки с меховой оторочкой, чтобы сойти за идеального Санта-Клауса с картинки. Внешность важна. А благодаря дедушкиной манере держаться и мягкому голосу люди инстинктивно ему доверяют.

— Я подумаю над этим, — говорит он. — Но прямо сейчас мне бы очень хотелось услышать, как вы переносите смерть жены.

— Можно сказать, я весьма недоволен.

— Интересная реакция. Чем же вызвано это недовольство?

Я смотрю на своего психиатра:

— Мне стоило убить свою дражайшую супругу пораньше.

Ручка выскальзывает из пальцев Барти, падает на пол и закатывается под стол.

— Ого. — Он смотрит на меня так, будто я призрак прошлого Рождества. — А я и не думал, что это ваших рук дело. Может, стоило начать с этой немаловажной детали? Просто для ясности.

Уголки моих губ приподнимаются. Вот за это я и люблю Барти. Он умеет держать лицо, когда я вываливаю на него такие бомбы. Хотя, признаться, это необходимость. Какой вообще смысл в терапии, если я не могу быть честным? Бартоломью Шоу — настоящий профессионал. Невозмутимый. Гибкий. И умеет держать язык за зубами, не ограничиваясь стандартной врачебной тайной. Редкий экземпляр в своей профессии. А еще есть такой пустячок, как долг жизни.

— Итак, скажите, Адриано, была ли какая-то особая причина расторгнуть брак так внезапно и таким… нетривиальным способом?

— Филиппа наняла киллера, чтобы меня убить.

— Понимаю. Теперь ваше «недовольство» собственной медлительностью обретает полный смысл. — Его густые брови сдвигаются, когда он наклоняется, чтобы достать ручку из-под стола. — И это была единственная причина? — спрашивает он, снова начиная крутить шариковую ручку в пальцах.

— Разве этого мало?

— Для кого-то — возможно. В вашем случае я не уверен.

— Я убивал и за меньшие проступки.

— Я в курсе. И все же... У меня такое чувство, что здесь кроется что-то еще.

— После того как ее киллер провалился, она решила сделать это сама. Приставила пистолет к моей голове.

— Угу. — Он нажимает на кнопку ручки, и та щелкает. — И чем это отличается от того, что она наняла киллера?

Я пожимаю плечами.

— Убрать кого-то чужими руками — легко. Это можно сделать без особых раздумий и сомнений. Просто поставить галочку в списке дел. А вот стоять перед человеком лицом к лицу, целиться ему в голову и нажимать на курок — это совсем другое. Даже если все происходит спонтанно.

— Очевидно. И это делает ее более виновной в ваших глазах?

— Не совсем. Если бы Филиппа желала мне смерти из-за ненависти, я бы без проблем принял ее поступок, восприняв его как должное. Я бы сунул ее дурацкий дамский пистолетик обратно в клатч и отправил восвояси. Но дело было в деньгах. А этого… этого я стерпеть не мог.

— Верно, верно. Это слишком похоже на то, что вы пережили в Швейцарии, к тому, что…

— Мы не будем снова это обсуждать, Бартоломью.

— Конечно. Анализ ключевых событий вашей жизни переоценен. Но ничего страшного, если не хотите делиться. Мы оба знаем, что вы приходите ко мне только от скуки.

Я приподнимаю брови.

— Вы же в курсе, что мне нужно управлять вполне легальной транспортной и логистической компанией с многомиллиардным оборотом?

— Скука и занятость не исключают друг друга. Можно быть и тем, и другим одновременно.

— Я бы заплатил хорошие деньги, чтобы посмотреть, что ваши дружки-психиатры сказали бы о такой оценке.

— И в этом кроется корень вашей проблемы. — Он направляет кончик ручки на меня. — У вас есть все, о чем только можно мечтать. Чего у вас нет — вы приобретаете. В этом мире для вас нет ничего недосягаемого.

— Вы говорите так, словно это что-то плохое.

Кожаное кресло Барти скрипит, когда он откидывается назад и слегка покачивается. Он всегда так делает, когда собирается выдать одну из своих великих мыслей.

— Состояние счастья часто зависит от азарта погони, идет ли речь о достижении личной цели или профессионального успеха, Адриано. Чем более недостижимой кажется вещь, тем усерднее человек будет трудиться, чтобы победить обстоятельства. Тем сильнее он затем насладится плодами своих усилий, ощущая радость и удовлетворение, сопровождающие эту победу. Когда в жизни все дается слишком легко, никакого чувства удовольствия за этим не следует.

— Счастье — это лишь передышка от страданий в безрадостной жизни, которую мы рационализируем, чтобы выдать за великое достижение. Я предпочитаю жить в реальности.

— Интересный взгляд. А если вы не верите в счастье, что тогда остается? В вашем мире?

— Только то, что заработано и поддается измерению. Уважение. Влияние. И власть, — говорю я. — Мы не выбираем мир, в котором рождаемся, Бартоломью. В том мире, где живу я, можно либо адаптироваться… либо погибнуть. А оставшийся шлак — это кучка жалких, никчемных неудачников, бесцельно бредущих по пустоши грехов.

Док подается вперед, пригвоздив меня взглядом.

— Если вы действительно так считаете, я бы никогда не рискнул сунуть нос в ваш мир.

— Очень мудрое решение. — Я киваю. — И все же именно мой мир позволил вам вернуться к привычному образу жизни. Вернуть свою практику.

Его взгляд ускользает в сторону. Прошли годы, но ему до сих пор не по себе от напоминания об истинном положении дел.

Я встретил Барти, когда он стоял на коленях, склонившись над стволом старого ржавого дробовика, который приставил себе под подбородок. Этот дурак по неведению выбрал для сведения счетов одно из моих любимых мест для захоронения трупов. Меньше всего мне было нужно, чтобы какой-то идиот разнес себе мозги в паре футов от другого покойника, которого мои люди только что закопали.

Я и так уже опаздывал, раздраженный тем, что место встречи с информатором из якудзы изменили. У меня не было времени возиться с суицидником-идиотом, поэтому я решил вырубить его и закинуть на заднее сиденье машины. Думал, избавлюсь от него где-нибудь по дороге. К моему несчастью, Бартоломью пришел в себя, пока я лавировал в потоке машин на 95-м шоссе. Видимо, за время вынужденного сна на него снизошло озарение, и он начал тараторить, изливая благодарность за «спасение жизни».

До сих пор не понимаю, что меня дернуло выслушать его жалкую историю. Почему мне было не плевать, когда он рассказывал о родственниках одного из пациентов, обвинивших его в проведении несанкционированных психологических экспериментов. Зачем я вообще стал связываться с парнем, которому грозили обвинения во врачебной ошибке. И уж тем более, зачем заставил эти необоснованные обвинения «исчезнуть» на следующий день. Этот последний пункт — самая большая загадка в истории моего знакомства с доком.

— Да. То, что я предпочел бы забыть, — вздыхает он. — А вас когда-нибудь манило что-то за пределами вашей мрачной реальности? Была ли у вас детская мечта? Желание? Какая-нибудь пошлая фантазия, в конце концов? Что-нибудь, что напоминало бы вам, что вы все еще человек из плоти и крови, а не просто безжалостная машина, орудующая влиянием и властью? Никогда не хотелось изменить свой мир?

Я откидываю голову, и мысли уносятся к вечеринке у Брио.

— Возможно.

— В самом деле? Рассказывайте.

— Есть одна женщина. Молодая. Немного наивная. Или мне так казалось. Она вошла ко мне всего через несколько минут после того, как я прикончил Филиппу. Увидела меня с телом мертвой жены и пистолетом. Я собирался убить девчонку, и она это знала. Она направила оружие на меня. Мой собственный пистолет, представляете. Но это была самооборона, так что я не могу ставить это ей в вину.

— Всегда так прагматичны. И?

— Она не нажала на курок. Глупая девчонка. Вместо этого оставила мне печенье.

— Печенье?

— Да. После того как я велел ей уходить.

На мгновение нас накрывает тишина. Даже щелканье ручки смолкает.

— И вы отпустили ее?

— Угу.

— Невредимой?

— Да. Я велел Брамсу приставить к ней одного из своих парней.

— Ну, разумеется. — Раздражающее щелканье возобновляется. — Чтобы «позаботиться» о ней, полагаю?

Телефон вибрирует, я достаю его из кармана и скольжу взглядом по сообщению.

— Нам придется сократить этот сеанс.

— Что-то не так?

— Да. — Я снимаю очки и сжимаю пальцами переносицу, надеясь, что постоянное давление в голове ослабнет.

Я страдаю от мигреней уже почти два десятилетия. Сначала справлялся с ними таблетками. Они были легкими. Пока не перестали быть таковыми. Таблетки. Уколы. Иглоукалывание. Чертов гипноз. Даже кокаин. Я перепробовал все. Обошел всех специалистов и сдал все возможные анализы. Только для того, чтобы какой-то кретин сказал мне, что со мной все в порядке. А другой ублюдок подтвердил этот гениальный диагноз. Видимо, очевидных причин для моих мигреней не существует. Это все просто у меня в голове.

Тоже мне, открытие.

— Как головные боли?

— Без перемен. — Я встаю и швыряю конверт с деньгами на стол Барти. — Спасибо за беседу.

Пока я направляюсь к двери, в голове всплывают образы непокорных янтарных глаз. Они преследуют меня вот уже несколько дней. А теперь и не одну неделю.

— Адриано, — окликает меня Бартоломью.

Я бросаю взгляд через плечо, ожидая одного из его дурацких замечаний, которые он так любит отпускать в конце нашего часа. Вместо этого натыкаюсь на его задумчивый взгляд.

— Что вы сделали с печеньем, которое дала вам девушка?

Я хватаюсь за дверную ручку.

— Выбросил, конечно.