Клуб «Аннекс», местоположение неизвестно.

Айрис

Дверь закрывается с привычным, едва слышным щелчком, и я остаюсь наедине со своим гостем. Наедине с тишиной, которая после стольких встреч уже стала привычной.

— Снова здравствуйте, — говорю я, наклоняясь, чтобы поправить подол платья. — Простите, я не привыкла к каблукам.

Лишь с нескольких попыток удается высвободить ткань, зацепившуюся за тонкую шпильку. Я откидываюсь на спинку дивана, готовая к еще одному монологу.

Как обычно, в комнате стоит абсолютная тишина, но теперь она не смущает меня, как раньше. Ни эта тишина, ни осознание присутствия моего молчаливого гостя не пугают так, как в мою первую ночь в «Аннексе».

Это моя шестая суббота в элитном мужском клубе, и пока все идет точно так, как обещала Мэгги. Я в безопасности. Никаких неожиданных просьб. Никаких дополнительных ожиданий, точка. От меня по-прежнему требуются только разговоры, ничего больше. И после каждого визита я получаю конверт с пятью тысячами долларов за свои труды.

Но кроме того, в конце вечера, когда я сажусь в машину, чтобы ехать домой, то каждый раз нахожу на сиденье маленький подарок.

Ничего экстравагантного.

Ничего, что могло бы меня смутить.

После дорогого пальто, которое я вернула, вещи, что оставлял мне молчаливый посетитель, просто заставляли меня улыбаться. Для кого-то вроде него их стоимость, вероятно, была сущим пустяком. Но для меня они значили очень много.

Каждый подарок был как-то связан с тем, о чем я говорила. С моими долгими и пустяковыми разглагольствованиями. Неделю спустя после книги я нашла в машине еще одну белую коробку. Стоило мне приподнять крышку, как мои чувства пленил нежнейший аромат. На мгновение я решила, что он подарил мне духи — то, что я была готова тут же вернуть. Но нет. Вместо этого в крошечной стеклянной вазе покоился один-единственный белый цветок.

Лунный цветок.

Я работаю в цветочном магазине уже несколько лет и ни разу его не видела. Большинство людей считают его сорняком. Этот выбор меня просто сразил. Почему он решил подарить именно его? Записка — еще одна вырванная страница из ежедневника — не пролила света на эту новую загадку. В ней было написано лишь:

«Он цветет всего одну ночь.

Он был прав».

Вернувшись домой, я поставила вазу на прикроватную тумбочку, и к утру цветок увял. Его нежно-белые лепестки свернулись.

Мне было так грустно смотреть, как он гибнет, ведь это был первый цветок, который мне когда-либо дарили, но, с другой стороны, это казалось точной аналогией наших встреч. Одна ночь волшебства, которая исчезает с наступлением рассвета.

Потом была чайная чашка.

Как-то раз я упомянула, что расстроилась, случайно разбив чашку из маминого любимого чайного сервиза. Это был старый дешевый сервиз, имевший лишь сентиментальную ценность, потому что его подарил ей папа. Мама мечтала путешествовать, но у нас никогда не было лишних денег на подобные вещи. Так что этот сервиз был папиным способом подарить ей весь мир: на каждой чашке была изображена знаменитая достопримечательность из далеких стран. И я, такая неуклюжая, разбила ту, что с Эйфелевой башней.

Я потчевала гостя рассказами о своих безуспешных попытках найти ей замену в местных секонд-хендах. Я объездила весь город в свой единственный выходной. В конце концов мне пришлось сдаться и вымаливать у мамы прощение. Во всем Бостоне не нашлось похожей чашки.

Но он как-то умудрился ее найти. Ту самую чашку, которую я искала. С Эйфелевой башней.

Приложенная записка мало что объясняла: «Не смог найти к ней подходящее блюдце».

Следом появились билеты на концерт. Не на мировую суперзвезду и не на воссоединение бой-бэнда. Нет. Это было выступление местного музыканта в кофейне. Шоу, на которое я очень хотела попасть. Ага, я собиралась разориться, потратить целых двадцать баксов и устроить себе вечер, но билеты раскупили раньше, чем мы с Эвелин вспомнили о них. Я осталась у разбитого корыта, пока мой молчаливый гость вновь не сотворил маленькое чудо.

Остальные подарки были в том же духе. Недорогие вещи, но с бесценным смыслом. Это давало понять, что он и вправду слушает мою болтовню. Обращает внимание. Этот совершенный незнакомец, таинственный безликий мужчина без голоса, узнавал интимные подробности обо мне во время наших встреч. Я не совсем уверена, что чувствую по этому поводу.

И все же он сдержал переданное через Мэгги обещание. Больше полутора месяцев он не просил ничего сверх того, не делал ничего, на что мы не договаривались. Я говорила. Он слушал.

Как влюбленная школьница, я храню записки, которые он оставляет вместе с подарками. Они спрятаны в нижнем ящике моего комода. В надежном укрытии — старой жестяной банке из-под печенья, на крышке которой нарисовано звездное небо. Аккуратно разложены и отсортированы по датам, напечатанным на страницах. Меня заставляет улыбаться то, что он продолжает использовать вырванные листы из ежедневника. Такой странный выбор, если подумать, что эти записки оказываются в столь изысканных подарочных коробках.

Однако записка, оставленная им на прошлой неделе, была другой. Она ждала меня в уже знакомой белой коробке. Рядом с небольшой упаковкой черного тмина стоимостью не больше восьми баксов. Для меня эта пачка специй была на вес золота: ее давно не было в магазинах из-за перебоев с поставками. Видимо, я упоминала, что люблю добавлять его в хлеб, который пеку.

В записке был вопрос: «Разве нельзя просто использовать обычный тмин?»

Впервые с момента нашего «знакомства» он попросил что-то взамен.

Он начал разговор.

— Спасибо за специи, — начинаю я сегодняшний вечер. — И отвечая на ваш вопрос... Нет, обычный тмин и черный тмин — это совершенно разные специи, несмотря на похожие названия. И вкусовые профили у них кардинально отличаются. Обычный тмин, например, часто добавляют в чили или к мясу на гриле. Он теплый, с землистыми нотками и легкой горчинкой. Черный тмин, с другой стороны, слаще, с ореховым оттенком и дымным послевкусием. Он еще и очень пряный, отлично подходит к самым разным блюдам. Как к сытным рагу, так и к ароматным десертам. Но главная причина, по которой я так рвалась достать черный тмин, — это его противовоспалительные свойства. А еще он очень полезен для дыхательной и иммунной систем. И... — я замолкаю на полуслове и смеюсь. — Простите, наверное, это куда больше, чем вы хотели знать о моих кулинарных предпочтениях. Наверное, это жутко скучно, да?

Как всегда, в ответ тишина.

— Эм... Хотите, в следующий раз я принесу пару вещей на пробу? Сами сможете оценить разницу.

Нервы натягиваются, как струны, пока я вслушиваюсь в ответную тишину, надеясь, что на этот раз она прервется. Он расстроен тем, что я самонадеянно предположила, будто будет «следующий раз»? Ему надоело, что я вечно говорю только о себе? То есть я ведь только этим и занимаюсь. Часами болтаю о мельчайших подробностях своей жизни, обо всем, что взбредет в голову. А мой молчаливый гость просто слушает. И все это время меня окутывает его успокаивающий аромат. Тонкий морской бриз. Чистый. Освежающий. Как прогулка по пляжу в теплый солнечный день.

Спустя все эти недели единственное, что я знаю об этом мужчине, — это то, как он пахнет. Его аромат излучает открытость и доброжелательность. Так почему же он остается немым? Почему прячется за молчанием? Хотела бы я знать. Хотела бы я быть достаточно смелой, чтобы спросить его об этом. Вместо этого я просто жду.

Он не отвечает.

Я работаю в «Аннексе» только по субботним вечерам, и только если мой молчаливый гость делает бронь. Эксклюзив. Привилегия, за которую он, полагаю, платит дополнительную сумму. Пока что он не пропустил ни одного из наших еженедельных «свиданий». Именно так я стала называть наши встречи. В основном потому что это самое близкое к настоящим свиданиям, что есть в моей жизни. Наверное, поэтому я и начала представлять, как выглядит мой неразговорчивый посетитель. Мне хотелось создать в голове образ лица этого мужчины, который соответствовал бы его притягательному аромату.

Начинаю делать это и сейчас. Представлять мужчину, сидящего напротив.

Высокий, темноволосый и красивый, разумеется. Может, чуть старше. Седина в волосах придает ему благородства. Вроде бы то, что нужно для джентльмена, посещающего подобные места. Чем сильнее я предаюсь фантазии, тем четче проступают в моем воображении его черты. Угловатое лицо. Возможно, очки, чтобы смягчить резкие линии. И пронзительные, ледяные голубые глаза, которые смотрят на меня сквозь линзы. Да, он бы...

Я замираю, выпрямляя спину, абсолютно потрясенная осознанием того, что мужчина в моей голове мне знаком. Я представляю Адриано Руффо, сидящего напротив в одном из своих шикарных костюмов-троек. Слушающего мои глупые истории.

Господи. Я окончательно сошла с ума.

Я качаю головой, пытаясь силой прогнать мысли об Адриано Руффо, но мой упрямый мозг не отпускает этот образ, как бы я ни старалась вызвать в воображении кого-то другого. Кого угодно, только не его. Но там все равно он!

— Людям... эм... кажется, они нравятся. Выпечка с черным тмином, я имею в виду, — начинаю я тараторить, говоря первое, что приходит на ум, лишь бы вытравить из головы мысль о том, что Адриано Руффо сидит со мной в этой комнате. — Я... эм... пекла эти турецкие печеньки для... чаепития на моей другой работе некоторое время назад. На самом деле, это было не совсем чаепитие, и чая там не было. Мы с женой моего работодателя от души посмеялись над этим. Мой босс — ее муж — он... У него очень важная должность в его, эм, компании. И из-за этого она вроде как обязана общаться с женами... других руководителей. Так что на деле это просто послеобеденные сплетни, но иногда они затягиваются до вечера. Я была к этому готова и приготовила еще и тирамису. Хорошо ведь быть во всеоружии, правда?

Тишина.

— В общем, тирамису — это итальянский десерт из пропитанных кофе савоярди и сыра маскарпоне. Можно добавить пару чайных ложек шоколадного ликера вместо кофейного, и тоже будет безумно вкусно, но мне больше нравится добавлять «Бейлис Айриш Крим». Этот оттенок вкуса виски и сливочная насыщенность придают такую чувственную нотку и без того потрясающему лакомству. Вы когда-нибудь пробовали тирамису?

От гостя, как обычно, нет ответа. Я пускаюсь в подробное описание каждого этапа приготовления: от взбивания начинки до обмакивания печенья в кофе, выкладывания слоев маскарпоне и, наконец, щедрого посыпания какао-порошком. Не знаю, какую фантазию проживает мой клиент, слушая мою болтовню, особенно когда я пускаюсь в эти усыпляющие мозг перечисления своих повседневных дел или случайных проблем. Я все жду, что он попросит меня остановиться, скажет просто заткнуться уже, но этого так и не происходит.

Он просто терпит.

Во время одной из наших первых встреч я даже рассказывала о проблемах в нашем доме и о том, как я орала на управляющего из-за лифта, который не работал годами, несмотря на постоянные заверения этого мелкого проныры, что он его починит. На прошлой неделе я выдала своему молчаливому гостю обновление этой истории. О том, как вернулась в понедельник домой и с изумлением обнаружила, что лифт работает. Мы с мамой отметили это тем, что вместе сходили в местный филиал публичной библиотеки. А потом я потчевала его увлекательным (ага, как же!) мастер-классом по лучшим методам чистки столового серебра исключительно натуральными средствами. А сегодня, наверное, был мой вариант Тед-тока(прим. пер. — это лекции известных и умных людей, которые проводятся в рамках фонда TED) о том, как приготовить торт без выпечки.

— Ну, вам бы понравилось. Я делаю тирамису по маминому рецепту, — продолжаю я. — Давным-давно, когда папа был еще жив, мама мечтала открыть крошечную пекарню в нашем районе. Она говорила, что я поступлю в колледж, получу степень по бизнесу или маркетингу, и когда-нибудь мы будем вести эту пекарню вместе. Но эту мечту пришлось отложить. После смерти папы, а потом, когда мама заболела, я бросила старшую школу. Оплата счетов стала куда более насущной проблемой, чем приготовление десертов.

Внезапно грудь сдавливает, и мне приходится перевести дух, прежде чем продолжить.

— Стыдно признаться, но поначалу я злилась на маму, когда мне пришлось бросить учебу. Не то чтобы она меня заставляла. Никогда. Моя мама не такая. И не потому что я так уж любила школу. Бог свидетель, я не горела желанием ходить туда каждый день, где надо мной подшучивали, а иногда и издевались, потому что моя одежда была из секонд-хенда и не такой крутой, как у других девчонок. Не-а. Я злилась, потому что чувствовала себя неудачницей, словно подвела маму, хотя ее болезнь и наши обстоятельства были неподвластны ни ей, ни мне. Понимаете? Вы когда-нибудь чувствовали себя так?

И снова в ответ я получаю лишь тишину. Я снова качаю головой. На мгновение я забыла, что это разговор в одни ворота. Не уверена, как наши «беседы» переросли во что-то настолько личное. Почему я чувствую не просто потребность, но и комфорт, делясь подробностями своей жизни с незнакомцем, у которого странный фетиш. И хотя мы заперты в приватной комнате элитного мужского клуба, и он платит за это кучу денег, это кажется интимным и, в каком-то смысле, даже приятным. Иметь возможность говорить о том, что на душе и на уме, и знать, что собеседник просто слушает.

— Вы, наверное, нет. Держу пари, вы успешны и учились в лучших заведениях. Моя сводная сестра получает какое-то извращенное удовольствие от того, чтобы при каждом удобном случае тыкать меня носом в то, насколько она умнее меня, — бормочу я. — Видите ли, у нас один отец. Ее мама развелась с моим папой задолго до моего рождения. Они оба снова создали семьи. Мой папа женился на моей маме, и потом у них родилась я. А ее мать вышла замуж за богатого и влиятельного мужчину, так что моя сводная сестра ходила во все элитные школы и даже получила докторскую степень. — Я поправляю юбку, скорее ради паузы, чем чтобы на самом деле поправить платье. Разговоры о Лукреции всегда наводят на меня тоску. Я нашла ее опубликованную диссертацию в интернете. Ее работа была посвящена роли поведенческих финансов в принятии инвестиционных решений. Эта тема навевает на меня смертную скуку, но я все равно буквально проглотила эту работу. Не уверена, что многое в ней поняла. Она и правда очень умная.

— Понимаете, — шепчу я. — Моей сестре стыдно, что мы родственницы, и... больно это осознавать. У меня нет других братьев и сестер. Я бы очень хотела, чтобы мы были близки, хотя она и старше меня на десять лет. В прошлом я не раз пыталась пойти на сближение, надеясь, что между нами что-то изменится. Но... — Я пожимаю плечами. Что тут еще скажешь? Лукреция, возможно, никогда не увидит во мне никого, кроме той, что ниже ее по статусу. — Я даже простила ее за то, что она не пришла на похороны нашего папы. Может, однажды она изменится. Я предпочитаю верить в это, даже если из-за этого кажусь немного наивной.

Молчаливый гость

Слегка наивна?

Это еще слишком мягко сказано. Преуменьшение века.

Люди не меняются. Никогда. Им может казаться, что они способны на это, и какое-то время они даже играют эту роль, но в конце концов истинная натура всегда берет свое. Верить в обратное — не просто наивно. Это безумие.

Я склоняю голову набок, изучая это совершенно удивительное создание. Слушаю, как она плавно переходит к рассказу о том, как провела свой единственный выходной, помогая соседке красить кухонные шкафы. Если память мне не изменяет, это та самая соседка, о которой она уже упоминала. Та, что кинула ее, пообещав отвезти Айрис с матерью к врачу.

–...но мы не накрыли диван, и в итоге забрызгали его краской. У нее такая тесная квартирка, просто чудо, что мы вообще ничего не разнесли. Конечно, мы пытались оттереть пятна, но не вышло — краска оказалась масляной. Я сказала Эвелин, что куплю смывку по своей скидке сотрудника в хозяйственном, и мы попробуем снова после моей смены во вторник. Так и сделали. К счастью, помогло, и обивка не пострадала...

Свет в комнате приглушен, но торшера у дивана вполне достаточно, чтобы разглядеть ее. Мягкий свет падает прямо на ее руки, сложенные на коленях. От девушки ее лет ждешь ухоженного, яркого маникюра. Но ее ногти острижены коротко, без всякого лака, а кое-где края выглядят шероховатыми.

За последние недели из ее монологов, призванных меня развлекать, я узнал об этой удивительной девушке предостаточно. Список ее ежедневных дел бесконечен. Она пашет на пяти работах и так тянет лямку еще с тех пор, когда по закону считалась ребенком. Казалось бы, при такой загрузке она могла бы позволить себе куда больше, чем просто крышу над головой и еду, но, судя по всему, львиная доля ее заработка уходит на счета за лечение матери, не оставляя почти ничего на личные хотелки. И мало того, что она вкалывает как проклятая ради другого человека, она еще и с радостью раздает себя направо и налево, помогая всем подряд. И ни разу, рассказывая о куче работ, на которых она работает, чтобы свести концы с концами, или о прочих обязательствах, она не пожаловалась на свою жизнь.

Как-то вечером она упомянула, что потратила день, помогая жене своего работодателя разбирать гардеробную. Айрис рассказывала о платьях, юбках, брюках и блузках, которые она развешивала, складывала и убирала на полки почти весь тот вечер, пока я ее слушал. Она с упоением описывала ткани, фасоны, цвета, но в ее словах не было ни капли зависти или осуждения. Она была просто искренне рада, что хозяйка дома, наконец-то, стала носить такие красивые, яркие вещи.

Мне трудно поверить, что эта девушка существует в реальности. На своем веку я повидал немало людей. Встречал прогнивших и продажных до самого нутра. Но никогда не знал никого настолько... кристально чистого. Она словно последний уцелевший экземпляр вида, обреченного на вымирание.

Возможно, именно поэтому я возвращаюсь сюда снова и снова. Она завораживает меня. Приковывает к себе мое внимание, хотя мало что в этой жизни способно на это. Я все жду, когда же она оступится. Когда скажет что-нибудь, что вдребезги разобьет этот ореол невинности. Я был уверен, что это лишь вопрос времени. Но нет. Прошло уже шесть вечеров, а она осталась точно такой же, какой я увидел ее в первый раз. Чистая душа в мире, утопающем во грехе. Луч света на дне черной бездны. Хрупкий цветок, от которого мне нужно держаться как можно дальше. Но я не в силах.

Я откидываюсь на спинку дивана и слушаю ее мелодичный голос. Впитываю каждый звук, слетающий с ее губ. И от этого член отзывается тяжелой пульсацией. Ее тихий голос звучит как гипнотическая песнь, искушая меня так, как не искушало еще ничто в жизни. И совершенно не важно, о чем она говорит. О погоде. О людях. О вещах. Мне просто нравится ее слушать. Я так же одержим ее голосом, как и всем ее существом.

Как обычно, она незаметно перескакивает с одной темы на другую: от ремонта у одной соседки переходит к собачке другой. Словно ей мало чужих проблем, теперь она, оказывается, выгуливает еще и чужих питомцев.

–...у бедняги вся шерсть свалялась в жуткие колтуны. Пока я его мыла, промокла до нитки. А потом еще почти час его вычесывала. Уже близко к полуночи было, когда я наконец отвела его обратно, через улицу, к миссис Франклин. Честно говоря, я валилась с ног, но мне было все равно. Я всегда мечтала о собственной собаке. А вы как? Любите собак или вы больше по кошкам?

Почему она продолжает задавать мне вопросы? И почему меня это так забавляет?

Она склоняет голову набок, неосознанно копируя мою позу.

— Думаю... Ну, мне кажется, вы собачник.

Я невольно приподнимаю брови.

— Кошки мне тоже нравятся, но собаки больше. — Она прочищает горло. — Может, когда маме станет лучше и я смогу снять собственное жилье, зайду в приют и возьму щенка.

Я тянусь к кувшину на серебряном подносе — на этот раз там лимонад, — наливаю стакан и подхожу к ней. Вкладываю его ей в руку точно так же, как делал это во все наши предыдущие субботы.

По телу пробегает знакомая дрожь нетерпения, пока я наблюдаю, как она подносит стакан к губам и делает маленький глоток. Неужели я наконец угадал, что ей нравится?