Повариха выходит из укрытия сразу после того, как щелкают замковые защёлки, обозначая: гость ушёл. Она крякает, вытирая мокрые от испарины лоб и щёки: — Ну и ну… А он ничего такой, этот ваш Гастон. Хотя глаза… какие-то слишком умные. И красивый. Красивым доверять нельзя. — Спасибо за поддержку, — бормочу я, собирая грязные тарелки. — Ты прямо как моя тётя. Она тоже говорила, что красивым верить нельзя. Особенно тем, у кого подбородок волевой. — Так у него он такой и есть! Подбородок — что кирпич! — оживляется она. — Я ж говорю. Беда!

Мы дружно переглядываемся. Я хмыкаю. Чип, весь в крошках, вылезает из-за буфета и важно говорит: — А мне он не нравится. — Почему, Чип? — спрашиваю, хотя знаю ответ заранее. — Он тебя всё время разглядывает. И улыбается. Подозрительно! А еще я тоже хотел рыбину, но при нем мне надо прятаться!

— Ты же не ешь, — напоминаю я. — Ну и что! — возмущается он и хлопает крышечкой.

Мы смеёмся, но не громко. Не знаю, как на всё это реагировать… Тут этот красавчик, довольно опасный, из тех, кому очень хочется верить, но нельзя. С другой стороны, надо влюбиться в Чудовище, а он же самый настоящий подросток. Ребенок еще! Хоть на вид и большой-ужасный. Легче от этого не становится.

Позже, уже ближе к вечеру, я сижу на балконе своей комнаты, завернувшись в старый плед. На коленях лежит блокнот, где я делаю записи. Что у нас есть, чего нет, чем можно будет торговать, что попробовать сделать… Гастон обронил между делом, что в городе снова стали покупать копчёную рыбу. Ещё в моде "старинные ткани". Надо найти такие, если ещё остались в шкафах. Всё это может пригодиться.

А ещё он сказал про картошку.

И я думаю: а ведь если посадить… Если попробовать? Я и так уже варю, жарю, ловлю и вру, как дышу. Может, и грядки освою?

Внизу что-то глухо звякает. Я вслушиваюсь. Тишина. И потом снова — будто коготь по полу, будто... кто-то тяжело вздохнул. О, вспомнил… а вот и оно. Серьёзно? — Я же сказала: пока не сбежала! — кричу вниз. — Можешь выдохнуть, дубина!

Ответа, разумеется, нет. Но я знаю, что он слушает.

Порой кажется, что Чудовище появляется только тогда, когда ему страшно, что я уйду. Как ребёнок, у которого отбирают игрушку. Правда, очень большой, когтистый и рычащий ребёнок. Может, именно в этом и беда?

Сквозняк касается моей щеки. На секунду — аромат дождя. И дыма. И... соли. Я понимаю, что думаю вовсе не о Чудовище. Я думаю о Гастоне.

О его волевом подбородке, о ямочке на щеке, которая проявляется с улыбкой. О том, как он держал нож. Как смеялась я. Настоящим смехом.

Честно говоря, в последний раз я так смеялась... ещё до того, как началась вся эта странная жизнь. До магии. До замков. До чашек, что умеют говорить. До заклятий, от которых стынет кровь.

Что ж. Завтра с утра займусь тканями. Потом — попытаюсь найти, где тут лучшее место под картошку. А если вдруг Анри де Гастон снова решит нагрянуть… Ну… тогда пусть сам и копает. Раз уж такой рыцарь.

Я усмехаюсь, закрываю блокнот и встаю. Ночь опускается медленно, как занавес в театре. Завтра будет новый акт. И акт этот не заставляет себя ждать. Стоит мне спуститься на кухню, чтобы понять, что у нас осталось из еды и как это использовать, как появляется Чудовище. Слышу его тяжелые шаги в холле. Нарочно издает максимум звуков, чтобы я пришла. Истеричка.

Я чуть сжимаюсь внутренне. Не от страха, конечно. Не хватало мне еще бояться этого идиота. Скорее от предчувствия, что сейчас будет сцена. Не люблю сцены.

Надо взять себя в руки. Я вытираю руки о передник, иду в холл — нарочно неторопливо, с достоинством. Он стоит у подножия лестницы, как тень. Когтистыми пальцами сжимает перила, будто пытается не вцепиться в них до треска. Сильный, массивный. В золотой оправе глаз — сдержанная ярость.

— Ты опять впустила чужака, — хрипло произносит он. Голос — низкий, сиплый, будто скребётся из самой глубины груди. — Было дело, — спокойно отвечаю я, подходя ближе. — Мы ловили рыбу, потом пообедали. А что, нельзя? — Он чужой человек. Подозрительный. Еще и начальник стражи. Он может всё разрушить.

Да что тут рушить-то? И если бы я его не пустила, это было бы значительно более подозрительно. — Разрушить тут всё можешь только ты, истеричка, — резко бросаю я. — А если Гастону покажешься на глаза ты или кто-нибудь из обитателей замка, вполне возможно, на нас село войной пойдет. Не отобьемся. Люди не любят странности. И уж Чудовище в башне — точно. Он замирает. Тишина — такая плотная, будто воздух застыл.

— Я пытаюсь вам всем помочь. А ты мне мешаешь, — громко и строго говорю я. — Это не помощь, — глухо говорит он, отводя взгляд. — Серьезно? — я поднимаю брови. — Хочешь, сдохнуть от голода или обезумевших людей? В зеркало себя видел?

Он снова смотрит на меня — пристально, почти в упор. И впервые я вижу не злость. Не даже обиду. Печаль.

— Водишь сюда чужаков… — Пытаюсь подружиться, — усмехаюсь я. — И получить помощь. Замок скоро развалится, если ты не заметил и расколдовать вас не получится. Времени у тебя совсем мало.

— Ты должна была попытаться в меня влюбиться, а вместо этого…

— А ты прямо пытался в меня влюбиться? О взаимности ты что, не услышал?

Чудовище обиженно замолкает. Я разворачиваюсь, уже иду к лестнице, но вдруг он произносит:

— Он тебе нравится?

Я замираю на ступеньке, не оборачиваясь.

Нравится ли он мне? Я сама не замечаю, в какой момент перестаю видеть в Анри просто соседа, человека, который приносит вести из города и помогает мне с делами. Всё чаще я ловлю себя на том, что жду его шагов в коридоре замка, знакомого стука в ворота. И когда он входит, плечистый, уверенный, с этой своей сдержанной улыбкой, я чувствую странное тепло, будто воздух вокруг становится другим.

Раньше я думала о нём только как о человеке опасном. Потом — как о практичном, надёжном, с которым можно поговорить. Но теперь я замечаю больше: как он наклоняет голову, когда слушает, как его взгляд мягче, чем он сам хотел бы показать. Иногда мне кажется, что он нарочно прячет доброту за суровостью, как воин, привыкший к дисциплине, но не способный до конца скрыть человеческое тепло.

Когда он невзначай касается моей руки, я чувствую, как кровь приливает к щекам. Для меня будто вся реальность на миг качнулась.

Я начинаю понимать: мне приятно его общество больше, чем я готова признаться самой себе. Я ловлю каждую мелочь: как он откашливается перед тем, как заговорить; как его ладонь привычно ложится на рукоять меча, когда он напряжён; как мягко меняется его голос, когда он говорит со мной, и в нём проскальзывает уважение, почти нежность.

Я не смела бы назвать это любовью — слишком рано, слишком опасно даже думать об этом. Но мне ясно одно: Анри де Гастон уже занял в моём сердце место, которого никто другой не коснётся. И от этого мне становится одновременно и радостно, и тревожно.

— Да если и так, то что? — бросаю я через плечо. — Всё с тобой ясно, — хрипло отвечает он.

И больше не говорит ничего.

Я всё-таки поворачиваюсь. Смотрю на него. Он стоит — почти как человек. Не зверь. Не монстр. Просто — кто-то, потерянный.

— Ты ведешь себя как ребенок, — тихо говорю я. — Помог бы лучше всё тут в порядок привести. Для тебя я стараюсь, в том числе.

И ухожу вверх.

Он ничего не отвечает, но я слышу, как его когти соскальзывают с перил, как он тяжело разворачивается и уходит в тень.

А я поднимаюсь и думаю: ну вот. Теперь у нас официально треугольник. Только один угол — магическое чудовище, в которое мне бы влюбиться, но это тот еще ребенок, второй — подозрительный красавец, который в теории главный злодей, а третий — я. Попаданка под пятьдесят, с варениками и удочкой.

Что ж. Будем выкручиваться.