Тьма за веками пульсирует багровым, напоминая о пожаре, которого не было. Лёжа в мягкой уютной кровати, я проваливаюсь в зыбкое марево, где реальность смешивается с остатками галлюцинации. Я знаю, что я сплю, но тело не слушается: я чувствую, как мои конечности дергаются, как горло сжимается в немом крике, а по лицу катятся капли холодного пота. Мой разум — это запертый чердак, где снова и снова вспыхивают спички. Всё — таки, для неподготовленного человека все, прошедшие за сутки, события — это откровенный перебор.

Но сквозь этот липкий кошмар пробивается нечто иное. Тепло. Тяжелое, живое тепло.

Габриэль думает, что я сплю глубоко. Я чувствую это по тому, как осторожно он перехватывает мои мечущиеся руки, прижимая их к матрасу своими ладонями. Его дыхание ровное, опаляющее касается моего уха.

— Тише, маленькая... — его голос звучит так низко, что мягкая вибрация отдается в моем позвоночнике. — Дьяволы не придут за тобой, пока я здесь. Я сожру любого, кто посмеет войти в твой сон.

Он начинает целовать мою шею. Это не те жадные, властные укусы, что были в душе. Его губы двигаются медленно, почти благоговейно, едва касаясь кожи. Он спускается ниже, к ключицам, и я чувствую, как его язык очерчивает яремную впадину. Это мучительно сладко.

Его рука, грубая и мозолистая, скользит по моему бедру, задирая край футболки. Он касается моей плоти так, будто я сделана из тончайшего стекла. Его пальцы, пахнущие сигаретами и чем-то сладким, находят мой центр, который всё еще ноет после ванной. Он не торопится. Он ласкает меня, нежно раздвигая набухшие половые губы, исследуя меня с пугающей сосредоточенностью.

— Моя... — выдыхает он прямо мне в живот, и его язык ныряет глубже, дразня и доводя до дрожи. — Единственное чистое место в моем гнилом мире. Ты пахнешь дождем и безумием, Линда. И я никогда тебя не отпущу. Даже если мне придется пристрелить тебя, чтобы ты не досталась другим.

Я чувствую, как его пальцы проникают внутрь, медленно, растягивая меня, пока жадный рот Габи творит со мной нечто невообразимое. Это пошло, это откровенно, это нарушает все границы моего сна, но я не хочу просыпаться. Я хочу захлебнуться в этой его странной, темной любви. Он вылизывает меня досуха, шепча слова, которые никогда не посмел бы сказать мне в лицо: о том, как он боялся потерять меня и больше не увидеть, о том, что я — его единственный повод дышать.

Под его ласками я, наконец, расслабляюсь. Кошмары отступают, вытесненные его жаром. Я погружаюсь в глубокий, черный сон без сновидений, чувствуя, как Габриэль укрывает нас одеялом и прижимает к себе так крепко, что мы становимся одним целым.

Утром я просыпаюсь от того, что полоса яркого солнца бьет мне прямо в глаза. Место на кровати рядом пусто, но простыни еще хранят его запах — землистый, резкий, притягательный. Тело чувствует себя разбитым, но разум на удивление чист.

Опускаю голые ступки на прохладный пол и лениво сползаю с кровати. На кухонном островке я вижу это…

Это сложно назвать высокой кухней. Две яичницы с пережаренными краями, пара кусков неровно нарезанного хлеба и чашка остывшего черного, как смола, кофе. На тарелке виднеется пара капель соуса, размазанных так, будто кто-то очень старался сделать это красиво, но в итоге сдался.

— Габи... — я невольно улыбаюсь, и в груди становится тесно от нежности. Этот человек, который вчера перерезал горло полицейскому, сегодня пытался жарить для меня яйца.

Я подношу чашку к губам, делая глоток горькой жидкости, и в этот момент входная дверь распахивается с таким грохотом, что я едва не роняю кофе.

В дом влетает Габриэль. На нем камуфляжные штаны и тяжелые ботинки, перемазанные в свежей грязи. В руках он сжимает винтовку, которую, видимо, достал из своего схрона. Его лицо искажено яростью, вены на шее вздулись, но, черт возьми, в этом гневе он выглядит пугающе красиво. Как падший ангел, вернувшийся с разведки в аду.

— Брось это дерьмо, Линда! — рявкает он, указывая на завтрак. — Собирайся. Быстро!

— Что случилось? — я чувствую, как внутри всё леденеет.

— У ворот, в полукилометре отсюда. Чужие следы. Свежие, от тяжелых ботинок. И это не местные пастухи, — он подходит к окну, осторожно отодвигая штору дулом оружия. — Они знают, где мы. Они не стали заходить сразу, значит, ждут подкрепления. Или ждут, когда мы расслабимся после завтрака.

Он поворачивается ко мне, его взгляд снова холодный и расчетливый. Никакой ночной нежности. Только война.

— У нас есть десять минут, пока они не окружили периметр. Сумку с деньгами — в багажник внедорожника. И возьми пистолет со стола. Сегодня тебе придется стрелять по-настоящему…

— Боже, это когда — то закончится? — запускаю пальцы в волосы, заставляя быстрее работать свой мозг.

— Вряд ли, — надменно цокает, не испытывая ни грамма сожаления. — Я же тебя предупреждал…