В темноте я слышала его дыхание и больше ничего. Чужой дом молчал вокруг нас, пахло пылью и сухими травами, за окном стрекотали сверчки. Мы стояли на чужой кухне, фонарик был выключен, и между нами оставался один шаг.

Я шагнула.

Мои руки нашли его грудь в темноте. Он был теплым через футболку, и его сердце быстро билось под моими ладонями. Я провела руками вверх, по плечам, по шее, зарылась пальцами в его волосы на затылке и потянула вниз, к себе.

Он поцеловал меня так, будто ждал этого всю жизнь. Жадно, глубоко, обнял за талию, но будто передумал и обхватил мое лицо обеими ладонями. Его чуть шершавые от дачной работы руки держали меня крепко, губы отчего-то пахли ночным воздухом, пропитанным цветочным ароматом. Я вцепилась в его футболку и тянула ближе, ближе, хотя ближе уже было некуда.

Он прижал спиной к стене. Чужая кухня, чужая стена... Его губы на моей шее, руки под футболкой, такие горячие на моей коже. Я запрокинула голову и выдохнула, а его тело прижималось ко мне так, что я чувствовала каждый мускул, ощущала все, что копилось между нами с первого дня, оно горело внутри, как раскаленный провод.

Его рука скользнула по моему бедру, под юбку. Я перестала думать. Потянула его футболку вверх, он помог, ткань полетела куда-то в темноту. Моя ладонь легла на его горячий и твердый живот.

И тут моя спина уперлась во что-то металлической и холодное на стене. Я дернулась:

— Подожди.

Он мгновенно замер, отстранился и убрал руки, следуя одному лишь моему слову, как приказу. И от того, как быстро он подчинился, у меня сжалось в груди, это было доверие и забота в чистом виде.

— Что случилось?

— Здесь я не могу.

— Передумала?

— Лебедев, я хочу тебя так, что у меня трясутся колени. Но я не могу на чужой кухне рядом с чужими тараканами или на чужом диване, где Геннадий пил пиво и смотрел телевизор.

Я стояла перед ним в темноте и слышала его тяжелое сбитое дыхание. Все тело горело, каждая клетка кричала продолжать. Артем сдерживал смех, уткнувшись мне в затылок.

— Идем отсюда, — выдавила я.

— Куда?

— Узнаешь.

В темноте я услышала, как он наклонился, подобрал с пола свою футболку и натянул обратно.

— Ну веди, генерал.

Мы вылезли через окно. Он первым, потом подхватил меня. Я снова очутилась в его руках, и он не поставил меня на землю сразу — подержал секунду. Мои ноги болтались в воздухе, его лицо было в сантиметре от моего. Он поцеловал меня коротко, жестко, и только тогда отпустил.

Путь вел через забор, через ночной двор, потом по дороге мимо спящих домов. Артем крепко держал меня за руку. Мы шли быстро, почти бежали. Мокрая от росы трава холодила щиколотки, а звезды горели так ярко, будто подсвечивали нам дорогу нарочно.

Сеновал я видела у знаменитых «Про_уктов». По крайней мере, сейчас надеялась, что это он, ведь не особо-то и разбиралась. Бревенчатый, с широкой дверью без замка. Артем потянул ее, петли скрипнули, и изнутри дохнуло сухим теплым воздухом, пахнущим сеном и летом.

Внутри было темно и мягко. Светлое сено лежало высокой горкой у дальней стены, а через дыры в крыше проглядывали звезды.

Я повернулась к нему.

— Вот.

Он стоял в дверном проеме, звезды за его спиной, лицо в тени. Блестели только глаза.

— Ты сумасшедшая или мне кажется? — голос у него был хриплым.

— Сумасшедшая. Но если ты сейчас скажешь что-то еще, я убью тебя лопатой Зинаиды Павловны.

Он шагнул ко мне. Дверь за ним закрылась.

Его руки нашли мою талию в темноте и притянули. Я уткнулась носом ему в грудь и вдохнула — пот, ночной воздух, и глубже, под всем этим, теплый чистый запах, который я знала с первого дня. Мои ладони прошлись по его животу снизу вверх, футболка поехала за ними. Он поднял руки и позволил мне ее снять.

Я провела пальцами по его груди, по ребрам, по жесткой линии мышц сбоку. Я смотрела на него на речке, на крыльце, в лунном свете кладовки. Но одно дело смотреть, а совсем другое — касаться. Под моими пальцами его кожа была горячей, мышцы подрагивали от прикосновений. Мне нравилось, что его тело реагирует на мои руки так же, как мое на его. Что мы оказались на равных.

— Моя очередь, — его голос стал низким и незнакомым, и от него у меня поджались пальцы на ногах.

Он медленно потянул мою футболку обеими руками. Его пальцы прошлись по бокам снизу вверх, задевая ребра. Я подняла руки, ткань соскользнула. Я стояла перед ним в одном лифчике и юбке, ночной воздух ласкал разогретую кожу, мурашки побежали от плеч к пояснице.

Артем замер. Смотрел на меня в полутьме, где звездный свет через дырявую крышу падал полосами, как через жалюзи, и ложился мне на плечи, на ключицы, на изгиб груди.

— Что? — спросила я, потому что он молчал слишком долго.

— Запоминаю.

Одно слово, и оно ударило меня под ребра сильнее, чем любой комплимент. Он хотел помнить. И завтра, и потом, и всегда…

Его губы опустились мне на плечо. На то самое, обгоревшее, которое он мазал ромашковым кремом. Только теперь он целовал его, и мягкие горячие губы продвигались от плеча к шее, по сантиметру. Дыхание обжигало мне кожу. Я запрокинула голову и закрыла глаза.

Пальцы Артема нашли застежку лифчика. Одно движение, щелчок и бретельки соскользнули... Я подумала, что когда-нибудь убью его за это умение, ведь где-то он натренировался… но это подождет. Сейчас его ладони легли мне на грудь, бережно, осторожно, как тогда на спину с кремом. Большие пальцы прошлись по соскам, и меня прошило от макушки до колен. Я вцепилась ему в плечи.

— Еще? — спросил он мне в шею.

— Еще. И не вздумай останавливаться.

Он чуть опустился. Его губы прошли по моей груди, обхватили сосок. Горячий мокрый язык прошелся по нему полукругом. Я выгнулась и сжала его волосы в кулаке, сено подо мной зашуршало. Он целовал одну грудь, ладонью лаская вторую, его большой палец обводил круги в такт языку. От этой синхронности у меня темнело в глазах.

Его губы спустились ниже. По ребрам, по животу, горячей дорожкой к краю юбки. Руки легли мне на бедра, пальцы зацепили пояс и потянули вниз. Юбка соскользнула. Я стояла перед ним в одних трусиках, звездный свет лежал полосами на моих ногах, а его дыхание обжигало мне живот.

— Лебедев, — голос подвел, вышло тихо и рвано вместо дерзкого. — Ты несправедливо хорошо одет.

Он поднялся, и я расстегнула его джинсы. Мои пальцы тряслись.

Я Ермолова, я не дрожу! Не перед ним!

Но я дрожала, и Артем это видел. Ничего не сказал, только накрыл мои руки своими и помог. Джинсы улетели куда-то в сено.

Он стоял передо мной в одних боксерах. Полоски звездного света чертили тени по его телу, по линиям мышц, по ребрам, по темной дорожке ниже пупка. Я положила ладонь ему на живот. Мышцы под пальцами окаменели, его дыхание стало рваным. Повела руку ниже, по дорожке, по краю резинки, накрыла ладонью. Он выдохнул мне в ухо тяжело, сквозь зубы, его бедра подались вперед, в мою руку, и я почувствовала, как сильно он меня хочет. У меня все поплыло в голове.

Он перехватил мою руку и прижал губы к моим пальцам. Шепнул:

— Ложись.

Артем опустил меня в сено, мягко помогая обеими руками. Сено пружинило подо мной, но не доставляло неудобства, оно было теплое, шуршащее и пахнущее летом. Артем лег рядом на бок, его ладонь опустилась мне на живот и пошла вниз, медленно, по краю трусиков. Я приподняла бедра, и он стянул их по ногам. Лежала голая, на сене, под звездами, и мне было совсем не стыдно… Артем смотрел на меня так, будто я была единственным, что он хотел видеть в своей жизни.

Его ладони прошлись по внутренней стороне бедер, легко раздвигая мои ноги. Губы коснулись кожи выше колена. Поцелуи пошли вверх по внутренней стороне, сантиметр за сантиметром. Я сжимала сено в кулаках.

Когда его губы добрались до самого центра, мир словно свернулся в точку. Настойчивый язык ласкал меня, руки крепко держали бедра, не давая мне сжать их. Я зажмурилась, запустила пальцы Артему в волосы и невольно прижала голову ближе. Он давал мне все, что я желала. Его пальцы скользнули внутрь, вместе с языком, он нашел ритм, мой ритм, будто знал мое тело лучше, чем я сама.

Выгнулась, зажала рот ладонью и закричала в собственную руку. Горячая и тяжелая волна прошла по телу от живота к кончикам пальцев. Я дрожала, а Артем держал меня и не отпускал, пока все не утихло.

Лежала и смотрела на звезды через крышу, дышала ртом и совершенно не чувствовала собственных ног. Артем поднялся и лег рядом. Его губы нашли мои, и я чувствовала свой вкус на его языке. Мне это нравилось, сознание снова куда-то поплыло.

— Иди сюда, — позвала я.

— Алиса...

— Иди сюда. Хватит осторожничать, Лебедев. Я тебя сколько ждала.

Артем прекрасно знал, что я предохраняюсь. Как знал все, что было в моей комнате, в моей сумке, в моей жизни. Я специально не прятала — пусть помучается вопросами.

Он стянул боксеры. Я почувствовала его тело на своем, целиком, кожа к коже — горячий, тяжелый, живой. Обхватила ногами. Его дыхание сбилось у моего уха. Мне было жарко, жадно и отчаянно хорошо.

Артем замер. Лбом к моему лбу, глаза в глаза. Хотел что-то сказать, но я приложила пальцы к его губам.

Он вошел в меня, и мы оба выдохнули одновременно. Сено зашуршало. Я закрыла глаза и сжала его плечи, ощущение было острым и полным, от него перехватывало дыхание. Артем замер, давая мне привыкнуть. Его губы касались моего виска, брови, уголка рта, пока мое тело не расслабилось и не приняло его.

Первое движение — медленное, глубокое, от которого у меня выбило воздух. Он считывал мое лицо, мои вздохи, напряжение моих пальцев на его плечах. Я впилась ногтями ему в спину и притянула ближе, Артем понял, что нежничать хватит.

Темп изменился, стал глубже и жестче. Мои бедра двигались навстречу в нашем общем ритме. Его рука нашла мою, Артем переплел пальцы и прижал к сену. Я смотрела на его лицо — сжатые губы, напряженная шея, капля пота на виске — и думала: вот он. Весь мой.

Потянула его за шею и поцеловала. Поцелуй был сбивчивым, нам обоим не хватало дыхания. Бедра Артема двигались быстрее, внутри меня снова сжималась и закручивалась моя собственная невероятная вселенная. Нет, моя и его. Я стонала ему в рот, а он целовал меня, не способный оторваться.

Он приподнялся на одной руке. Его ладонь скользнула между нами, нашла ту точку, что так жаждала прикосновений, и пальцы задвигались в ритме бедер. Я не могла думать, не могла дышать. Закусила его плечо, он низко и глухо зарычал мне в шею. Мы сорвались вместе. Я чувствовала, как он дрожит, как вжимается в меня, и сама дрожала под ним, а звезды молча смотрели с потолка.

Тишина, пот и стук двух сердец…

Его лицо уткнулось в мою шею, обдавая тяжелым горячим дыханием. Моя рука расслабилась на его спине. Вес казался приятным, я не хотела, чтобы Артем двигался. Мне нравилось лежать под ним и чувствовать, как его сердце стучит мне в грудь. Знать, что оно стучит из-за меня.

Но он все же скатился набок и потянул меня на себя. Я легла на его грудь, наши ноги чуть переплелись. Колючее сено кололо бок и бедро, но мне было совершенно, абсолютно, восхитительно наплевать.

Рука Артема лежала на моей пояснице и рисовала ленивые круги.

— У меня вся спина в соломе, — пожаловалась я.

— Твоя спина вечно в чем-то. В соломе, в паутине, в ромашковом креме, в пыли. И ты все равно самая красивая.

— Ты уже это говорил. Несколько раз. У тебя кончается репертуар, Лебедев.

— Зато поводы не кончаются. Привыкай.

Он вытащил соломинку из моих волос. Потом еще одну. Потом третью.

— У тебя тут целый стог, — заметил он.

— Это потому, что кое-кто вжимал меня в этот стог с наглым энтузиазмом.

— Жалобы?

— Ни одной.

— Если что, претензии по качеству можно подать в письменном виде.

— Учту. Форма обратной связи на столе у Зинаиды Павловны, рядом с ромашковым кремом, — засмеялась я.

Его пальцы перебирали мои волосы, и каждая соломинка летела в темноту. Мне было тепло и лениво. Я слушала, как его сердце замедляется от бешеного стука до ровного ритма, но хотела слушать этот стук каждую ночь.

— Артем, — прошептала я, уткнувшись в его грудь, чтобы он не видел моего лица. — Я тебя люблю.

Его рука замерла на моих волосах.

Три слова, которые стояли у меня в горле с той ночи на диванчике. Которые я не сказала после крема, потому что прозвучало бы как благодарность. Которые не сказала после супа, потому что горло перехватило. Которые не сказала в темноте чужой кухни, потому что момент был совсем не тот.

А сейчас мы лежали в сене, пахло нами и летом, звезды смотрели через дырявую крышу, и его сердце стучало под моей щекой. Момент был настолько далек от идеального, что стал идеальным.

— Только не смейся, — попросила я. — Лучше промолчи.

Артем приподнял меня. Обеими руками обхватил мое лицо и поднял к своему. Я подвинулась, чтобы устроиться удобнее, но больше всего мне хотелось куда-нибудь провалиться. В полутьме увидела его глаза, и в них было что-то волшебное, тихое, но огромное, как небо за дырявой крышей.

— Я люблю тебя, Ермолова, — ответил он. — Давно. Дольше, чем ты думаешь.

Он поцеловал меня. Нежно, без жадности и без спешки, мир исчез, остались его губы на моих губах, его пальцы на щеках. После всего, что сегодня произошло, этот поцелуй был самым интимным, в нем заключались слова, которые мы наконец произнесли.

Я легла обратно ему на грудь и закрыла глаза. Рука Артема вернулась в мои волосы, он поцеловал меня в макушку. У меня защипало в носу, а в глазах выступили слезы.