Утром Зинаида Павловна объявила, что едет с Лидией в соседнюю деревню к фельдшеру, показать ногу. Попросила знакомого с машиной, погрузила мать Артема на переднее сиденье и перед отъездом посмотрела на нас, стоящих на крыльце.

— Грядки надо прополоть, — распорядилась она. — Морковка зарастает. Тяпка в сарае, перчатки на полке.

И уехала.

Мы стояли на крыльце и смотрели на грядки. Четыре ровных прямоугольника земли, из которых торчало зеленое, кудрявое и совершенно неразличимое.

— Ты умеешь полоть? — спросила я.

— Я годы в армии провел, Ермолова. Мы окопы копали, а не морковку растили.

— То есть нет.

— То есть нет. Но насколько это может быть сложно?

Мы сели на корточки по обе стороны первой грядки и уставились в зеленый хаос. Одни кудрявые хвостики выглядели точно так же, как другие кудрявые хвостики, которые ничем не отличались от третьих. Все одинаково зеленое, одинаково торчащее из одинаковой земли. Солнце грело затылки, земля под коленями была теплой и мягкой. Артем разглядывал грядку с таким сосредоточенным лицом, что я едва не засмеялась.

— Вот это морковка, — ткнул он пальцем.

— Откуда ты знаешь?

— Растет в ряд.

— Это тоже растет в ряд.

— Это другой ряд.

— Лебедев, тут все растет в ряд. В очень кривой ряд. Тут нет системы, тут хаос с хвостиками.

Он сорвал один хвостик, понюхал и задумался. Повертел в пальцах, потер лист, потом сорвал второй и сравнил. Я смотрела на его руки, уже грязные, с землей под ногтями, загорелые, с ободранными от работы костяшками, и думала, что пару дней назад эти руки были в карманах дорогого костюма, а сейчас ковыряются в чужом огороде, и ему от этого ни жарко ни холодно. Лебедев в любом контексте оставался собой.

— Вот этот тоньше и пушистее, — показал он мне два листика. — А тот жесткий и гладкий. Пушистый — морковка.

— Ты думаешь или знаешь?

— Предполагаю с высокой степенью уверенности.

— Да блин, это не брифинг. Мы сейчас выдернем всю морковку и оставим сорняки.

— Ермолова, за годы в армии я научился принимать решения в условиях неполной информации. Выдергиваем жесткие, пушистые оставляем.

— А если наоборот?

— Тогда возьму вину на себя.

— Как благородно.

Я выдернула первый жесткий хвостик. Из земли вылез длинный белый корень, горизонтальный и цепкий, без всякого намека на морковку. Выдернула второй — то же самое. Третий — то же. Теория подтверждалась, и Артем смотрел на меня с ухмылкой, которая означала, что он всегда прав.

— Не смей, — предупредила я.

— Я молчу.

— Ты молчишь и ухмыляешься. Это хуже, чем если бы ты сказал.

— Это мой вклад в прополку. Моральная поддержка.

Мы работали каждый со своей стороны грядки. Теплая рыхлая земля пахла так, как пахнет только земля, когда ковыряешься в ней руками — сыро, сладко и слегка противно. Я выдергивала сорняки и складывала в кучку. Руки покрывались грязью.

Артем помогал. Мышцы на его предплечьях двигались, когда он тянул сорняк, на виске блестела капля пота от жары. Он вытирал лоб тыльной стороной ладони, оставлял грязную полосу и не замечал. Я замечала. Я замечала все — как напрягаются его пальцы, когда корень не поддается, как он хмурится от солнца, как футболка натягивается на спине, когда он наклоняется. Я стояла на коленях в чужом огороде и откровенно пялилась на своего мужчину поверх морковных хвостиков. И мне было абсолютно не стыдно.

Грядка была узкая, мы работали навстречу друг другу, и расстояние сокращалось с каждой выдернутой травинкой. Когда между нами осталось полметра, наши руки начали сталкиваться. Его пальцы задевали мои, теплые о теплые, и мы оба делали вид, что это случайно. К третьему разу уже не старались.

Его рука накрыла мою на каком-то сорняке. Мы оба потянули одновременно. Я улыбалась, а его перемазанные землей пальцы все еще лежали на моих, и он не убирал их. Мне от этого прикосновения было жарче, чем от солнца.

— Тут что-то шевелится, — замерла я над подозрительным листом.

Артем перегнулся через грядку. Его лицо оказалось в двадцати сантиметрах от моего, и я видела каждую ресницу, грязную полоску на лбу, темные сощуренные от солнца глаза. Он посмотрел на лист и двумя пальцами снял с него толстую зеленую гусеницу.

И поднес к моему лицу.

— Убери!

— Она безобидная. Посмотри, какая красивая.

— Лебедев. Если ты положишь эту тварь на меня, я выдерну всю твою морковку.

— Мою морковку, — повторил он. Голос стал ниже, а в глазах появился тот самый темный блеск, от которого у меня загорелись уши. Он держал гусеницу в двадцати сантиметрах от моего носа и смотрел на меня так, будто гусеница была предлогом, а не причиной.

У меня запылали щеки, и я отвернулась, но поздно.

— Опять, — усмехнулся он. — Ермолова, это уже второй раз за два дня. В реке было от заката, а сейчас от чего? От морковки?

— Мне жарко.

— На грядке, в тени. Тебе жарко от морковки.

— Лебедев, у тебя три секунды, чтобы убрать эту тварь от моего лица, или я выдерну все, что ты посадил.

— Я ничего не сажал. Я только полол. И меняла тему ты раньше изящнее.

Я швырнула в него комком земли и попала в плечо. Он увернулся, засмеялся и отпустил гусеницу в траву, а потом вернулся к своей стороне грядки. Я видела, как он улыбается в землю и как его плечи вздрагивают от сдерживаемого смеха. Мне нравилось, что я могу рассмешить его.

Мы возились еще час. Солнце поднималось, становилось жарче. Артем стянул футболку, бросил на траву и работал без нее. Я выдергивала сорняки и смотрела на его спину, на лопатки, которые двигались под кожей, на капли пота, скатывающиеся по позвоночнику. Мне нерационально хотелось прислониться к этой спине, и от этой мысли я выдернула морковку вместо сорняка.

— Невинная жертва, — покрутила я в руке маленький кривой корешок.

— Бывает. Потери неизбежны.

К обеду мы прошли две грядки из четырех. Куча сорняков выросла до размеров небольшого стога. У меня болели руки, спина не разгибалась, а колени были черными. Я была потная, грязная, но дико гордилась собой.

Артем натянул футболку и пришел посмотреть на мою сторону. Стоял у грядки, руки в карманы, и разглядывал ровные ряды морковки, из которых я выдрала все лишнее.

— Неплохо, — оценил он.

— Неплохо? Я два часа на корточках в земле ковырялась, а ты говоришь «неплохо»?

— Хорошо. Прекрасно. Ермолова покорила морковную грядку, мир содрогнулся.

Морковка-жертва лежала рядом с кучей сорняков — маленькая, кривая, с хвостиком земли. Я подобрала ее и бросила ему в голову. Попала точно в лоб. Морковка отскочила и упала в траву.

Артем стоял и моргал. На его лбу осталось пятно земли поверх грязной полоски, которую он размазал раньше, когда вытирал пот. Теперь он выглядел как участник племенного ритуала.

— Ты сейчас бросила в меня морковкой, — медленно и угрожающе произнес он.

— Это была случайно выдранная морковка, она уже считалась жертвой. Я ее реабилитировала.

— Ты бросила мне в лоб овощем.

— И попала с первого раза. У меня талант.

Он наклонился, подобрал морковку с травы и обтер о джинсы. Посмотрел на нее, потом на меня. Откусил с хрустом, не сводя с меня глаз. Прожевал. Проглотил.

— Вкусная, — доложил он.

И от того, как он это произнес — низко, с ухмылкой, глядя мне в глаза, с грязью на лбу и моей морковкой на зубах, — у меня подогнулись колени.

— Ермолова, у тебя талант, — добавил он. — Не к бизнесу. К сельскому хозяйству.

Я хотела кинуть в него еще чем-нибудь, но под рукой были только сорняки, а сорняки летают плохо, поэтому я просто показала ему грязный средний палец и пошла мыть руки к бочке.

Артем смотрел мне вслед. Я знала это, чувствовала его теплый тяжелый взгляд между лопаток, и шла, может быть, чуть медленнее, чем нужно, чуть больше покачивала бедрами.