Речку мы нашли за огородами, через поле с ромашками и овраг, на дне которого я чуть не оставила босоножку. Артем шел впереди и раздвигал высокую траву, а я брела за ним по протоптанной тропинке и думала, как меня угораздило влипнуть в это место. Чем я заслужила то, что теперь продираюсь через ромашки к какой-то речке в глуши, и мне почему-то нравится. Еще я думала о том, что иду за ним. По его тропинке, и мне от этого совсем не обидно. Вот это, пожалуй, было самым удивительным из всего, что случилось за последние дни.

Речка оказалась узкой и спокойной, с песчаным берегом и ивами, которые опускали ветки в воду, как пальцы. Темная прозрачная вода показывала камешки и водоросли на дне, а ленивое течение несло желтый лист, невесть откуда взявшийся в разгар лета.

— Купаться будешь? — Артем уже стягивал футболку.

— Я не взяла купальник. А если б и взяла, ты бы и его выкинул из поезда на платформу.

— Фен — это была не полезная вещь, Ермолова, это предмет роскоши, — он бросил футболку на траву и пошел к воде. — Можешь плавать без купальника, я не против.

— Размечтался.

Я села на берегу и смотрела, как Артем входит в реку. Вода дошла ему до колен, до бедер, до пояса… Он нырнул, брызги разлетелись веером, ивы словно качнулись от волны. Вынырнул с мокрой головой, отфыркиваясь и встряхиваясь, как собака после дождя.

Низкое закатное солнце окрасило все в золото — воду, песок, его мокрые плечи. Артем плыл широкими ленивыми гребками, мышцы двигались под кожей, капли воды блестели на спине. Я сидела на берегу и забывала дышать. Раньше я смотрела на него, чтобы он это видел, чтобы дернулась челюсть, потемнели глаза, чтобы он отвернулся первым, а я засчитала себе очко. А сейчас смотрела просто потому, что не могла отвернуться, и никакие очки мне были не нужны. Это пугало меня больше, чем любой паук на любом чердаке.

Я сняла босоножки и опустила ноги в воду. Холодная, но терпимая, а мелкий мягкий песок приятно обволакивал ступни. Намокший подол платья я подтянула выше колен. Солнце грело мне бедра, ивы шелестели, где-то далеко кричала птица.

— Иди сюда, — позвал Артем из воды. — Тут хорошо.

— Я в платье, Лебедев.

— И что? Платье высохнет. Иди.

Он стоял по пояс в воде, весь мокрый, и протягивал мне руку. Я подумала секунду. Потом еще одну... Встала и пошла к нему, прямо в платье. Наверное, иногда в жизни наступает момент, когда думать дальше становится вредно…

Вода обожгла холодом и тут же стала приятной, мягко обняла меня. Платье намокло и облепило тело, а я увидела, как у Артема изменились глаза, потемнели и стали серьезными. Он притянул меня к себе, и мокрая ткань между нами была такой тонкой, словно не существовала вовсе.

— У меня вчера был день рождения, — зачем-то сказала я. Не знала, чем еще разрушить затянувшееся мгновение, в котором становилось слишком интимно.

Он отстранился и посмотрел на меня.

— Вчера? И ты молчала?

— А что я должна была сделать? Объявить за ужином при твоей маме и Зинаиде Павловне? «Здравствуйте, мне сегодня двадцать, несите торт из плавленого сыра»?

— Ты могла сказать мне.

— Говорю сейчас.

Он молчал, и я видела, как у него на лице сменяются удивление и злость на себя за то, что не знал, а потом проступила нежность, которую он обычно прятал. Мне стало горячо, несмотря на холодную воду.

— Двадцать, — повторил он. — И без подарка.

— Без торта, без подарка, без шампанского. Самый худший день рождения в моей жизни, если считать по списку. И самый лучший, если не считать.

— Почему лучший?

— Потому что подарки и унылые лица папиных гостей у меня каждый год, а вот от пауков меня еще никто так самоотверженно не спасал. И на руках не носил…

У меня горели щеки, и я не могла списать это на закат или холодную воду. Столько недель дразнила Артема, провоцировала, играла, а сейчас стояла перед ним в мокром платье и говорила правду, а от правды мне было страшнее, чем от любой игры.

— Ермолова умеет краснеть, — оценил он. — Я думал, это миф.

— Заткнись, Лебедев. Я не краснею.

— Краснеешь. Вот тут, — провел он пальцем по моей скуле, и от этого простого прикосновения меня прошила дрожь до кончиков пальцев. — И тут, — палец спустился по шее. — И у тебя уши красные.

— У меня уши замерзли, потому что вода ледяная, а я стою в ней в платье по твоей милости.

Он не ответил. Вместо этого его рука скользнула мне под воду на поясницу, притянула ближе, и он поцеловал меня так медленно и так нежно, что у меня перехватило дыхание. Так, будто у него было все время мира и он собирался потратить его целиком на меня.

Я ждала этого так долго. Дразнила его, соблазняла, выдумывала поводы оказаться ближе, он не поддавался, и я уже решила, что проиграла. А потом был аукцион, и поцелуй в коридоре, от которого у меня ноги стали ватными. Я боялась, что мы проснемся на утро, а между нами снова вырастут стены. Вернется его выдержка, от которой я сходила с ума. Вот почему я прибежала на вокзал… Вот почему подыграла предложениям остаться по нелепой причине.

Я мечтала, чтобы он перестал сдерживаться. И вот он перестал, но это оказалось не так, как я себе представляла. Не жестче — нежнее, и от нежности было страшнее, потому что нежность означала, что происходит нечто настоящее.

Вода покачивала нас обоих. Я почувствовала, как его ладонь медленно ведет по моему бедру под водой, по мокрой ткани платья, а потом ниже, туда, где ткань заканчивалась. Его пальцы на голой коже под водой ощущались совсем иначе, чем на воздухе — мягче, невесомее, будто вода делала каждое прикосновение текучим. Я вцепилась ему в плечи и закусила губу.

— Пожалуй, мы найдем тебе подарок, — прошептал он мне в губы, и его пальцы сдвинулись выше по внутренней стороне бедра, медленно, невыносимо медленно. Мне стало все равно, что мы в реке, вокруг открытое пространство, кто-то может пройти по тропинке в любой момент. Все стало неважным, кроме его руки и его глаз.

Он смотрел на меня и не отводил взгляда, от этого ощущения удваивались, потому что одно дело чувствовать, и совсем другое — чувствовать, когда тонешь в этом взгляде, понимая, что для его обладателя сейчас существуешь только ты. Каждый выдох, каждый момент, когда теряешь контроль, каждую секунду, когда лицо больше не слушается и на нем написано все, что ты прятала месяцами. Я не могла закрыть глаза, хотя хотела. Он не давал.

Течение мягко толкало нас, ивы шелестели над головой. Я уткнулась лбом ему в плечо и прикусила его кожу, чтобы не застонать в голос, и почувствовала, как он улыбнулся мне в макушку.

— С днем рождения, Ермолова, — прошептал он.

— Заткнись, — выдохнула я, потому что он ускорил движение, и вода вокруг нас покрылась рябью. Я держалась за него так, будто он был единственной твердой точкой в мире, который стал жидким и золотым.

Когда я наконец смогла дышать, мы стояли в воде по пояс, я держалась за него обеими руками, потому что ноги у меня, казалось, отказали. Он держал меня на весу так легко, будто я ничего не весила, и выглядел при этом до неприличия довольным.

— Это самый странный подарок, который мне делали в жизни, — произнесла я, когда ко мне вернулся голос.

— Странный — это плохо?

— Странный — это лучший. Но если ты думаешь, что я тебе за это что-нибудь должна...

— Ермолова, это был подарок. Подарки безвозмездные.

— Ничего безвозмездного не бывает, это первое правило бизнеса.

— Значит, я плохой бизнесмен, — Артем убрал мокрую прядь с моего лица.

Мне хотелось сказать ему то, что стояло поперек горла уже давно, но не могла решиться на это первой.

Он вышел из воды первым и подал мне руку. Я выбралась на берег, мокрая насквозь, с платьем, прилипшим к телу так, что можно было не надевать его вовсе. Артем окинул меня взглядом и усмехнулся.

— Может, зря ты купальник не взяла. В нем было бы больше закрыто.

— Наслаждайся, пока можешь, Лебедев. Это тебе мой ответный подарок.

Он рассмеялся, подобрал с травы свою футболку и накинул мне на плечи. Я завернулась в нее, хотя вечерний воздух был теплым. Она так приятно пахла им.

Мы сели на берегу. Я привалилась к его плечу, он обнял меня, и мы молча смотрели, как закат догорает над водой.

Метрах в десяти от нас раздался громкий бодрый голос:

— Добрый вечер!

Мы дернулись в разные стороны так быстро, что я чуть не скатилась в реку. Артем сел ровно, я поправила платье, и мы оба уставились на тропинку, по которой к реке спускался невысокий загорелый дедок в резиновых сапогах и панамке, с удочкой на плече и ведром в руке. На его лице сияла та особая деревенская доброжелательность, которая меня совсем смутила.

— Добрый, — выдавил Артем.

— На рыбалку пришли? — Дед поставил ведро у воды и разглядывал нас с откровенным удовольствием. — А вы тут загораете? Хорошее место, тихое. Только вода холодная еще, рано купаться-то. Хотя молодым все нипочем, да? — Он подмигнул. — Я тут каждый вечер хожу, лещ на закате хорошо берет. Вы не стесняйтесь, я тихий, меня не замечайте даже.

Он начал неторопливо раскладывать удочку, насвистывая себе под нос.

Я посмотрела на Артема. Если бы дед пришел на десять минут раньше, все было бы значительно хуже. Или лучше, зависит от точки зрения.

Между нами словно стояла сама вселенная, которая определенно не хотела, чтобы мы довели хоть что-нибудь до конца. Хотя сегодня, надо признать, мы продвинулись дальше.

— Пойдем, — Артем встал и подал мне руку.

Я поднялась. Он подобрал мои босоножки, отдал мне, и мы пошли обратно по тропинке через ромашковое поле. Я не могла перестать улыбаться, как бы ни старалась.

— Этот дед, — начала я. — Он сказал, что каждый вечер ходит?

— Каждый. Лещ на закате.

— То есть речка отпадает.

— Речка отпадает.

— У нас остается дом Геннадия, — напомнила я.

— Ермолова, ты невозможная. Мы только что чуть не попались деду с удочкой, и ты уже планируешь следующее преступление?

— Я планирую следующее приключение, Лебедев. Есть разница.

Я шла по тропинке босиком. Трава щекотала ступни, закат догорал за полем. Рука Артема лежала на моей пояснице. Я вдруг повернулась и поцеловала его в мокрое плечо на ходу. Он не убрал руку, только притянул меня ближе. Мы шли через ромашки, вечер пах рекой и скошенной травой, и лучше этого дня рождения у меня еще не было.