Глава седьмая. Лев и агнец

После отбытия мальчиков Пламфилд притих, а его обитатели разъехались в разные места для краткого отдыха – настал август, и все ощутили тягу к перемене мест. Профессор увез миссис Джо в горы. Лоренсы отправились к морю, где семейство Мег и сыновья Баэров навещали их по очереди – кто-то ведь должен был оставаться дома и следить за хозяйством.

Миссис Мег с помощью Дейзи исправляла эту должность, когда случилась история, о которой мы собираемся рассказать. Роб с Тедом только что вернулись из Роки-Нук, а Нан уехала на неделю к подруге – единственный отдых, который она себе позволяла. Том отправился с Деми в служебную поездку, так что Роб остался в доме за старшего, а за хозяйством надзирал Сайлас. Похоже, морской воздух ударил Теду в голову – он распоясался сильнее обычного и постоянно донимал безответную тетушку и беднягу Роба своими проделками. Окту притомилась от его бешеных скачек, а Дон взбунтовался в открытую, когда ему приказали прыгать и показывать прочие трюки; студенток колледжа пугали и забавляли призраки, бродившие по ночам по территории; в часы, посвященные занятиям, их сбивали с мысли потусторонние завывания, и они ахали, видя, как бесшабашный юноша пытается покорить огонь, воду и медные трубы. В конце концов один случай заставил Теда образумиться и произвел непреходящее впечатление на обоих мальчиков, ибо неожиданная опасность и жуткий страх превратили Льва в агнца, а Агнца – во льва, если говорить о храбрости.

Первого сентября – эта дата запомнилась мальчикам навсегда – они после приятной и удачной рыбалки сидели в сарае: к Дейзи пришли гости, и ее кузены сочли, что будут там лишними.

– Говорю тебе, Бобби, пес захворал. Не хочет ни играть, ни есть, ни пить, ведет себя странно. Если с ним что случится, Дан нас убьет, – объявил Тед, глядя на Дона, который вытянулся возле конуры, передыхая после беспокойных блужданий – до того он метался между дверями комнаты Дана и тенистым уголком двора, где хозяин его положил на землю старую шляпу – сторожить до своего возвращения.

– Может, ему просто жарко. А иногда мне кажется, что он тоскует по Дану. С собаками, знаешь ли, такое бывает, а этот не в духе с тех самых пор, как ребята уехали. Может, с Даном что-то случилось. Дон вчера ночью выл и все не мог успокоиться. Я про такое слышал, – задумчиво отозвался Роб.

– Пф! Да откуда ему знать? Он просто куксится. Пойду взбодрю его, побегаем вместе. Мне от бега всегда легче делается. Эй, дружище! Проснись, выше нос!

И Тед щелкнул пальцами у пса перед мордой, но тот лишь глянул на него с угрюмым безразличием.

– Оставь ты его в покое. Если завтра не оклемается – отведем к доктору Уоткинсу, пусть посмотрит.

И Роб вновь уставился на ласточек в небе – он лежал на сене и отделывал латинский стих, который только что сочинил.

Тут Теда одолел дух противоречия, и чисто из-за того, что ему сказали не дразнить Дона, он именно этим и занялся, делая вид, что просто желает собаке добра. Дон не обращал никакого внимания на его ужимки, команды, упреки и оскорбления, пока терпение Теда не иссякло: увидев поблизости подходящий прут, он не удержался от искушения и решил одолеть могучего пса силой, раз уж добиться послушания по-доброму не удалось. Ему хватило ума сперва посадить Дона на цепь, ибо удар, полученный от любой руки, кроме хозяйской, ввергал его в неистовство – а Тед уже не раз пытался это проделать, что пес крепко запомнил. Память о былых оскорблениях вывела Дона из ступора, он грозно заворчал и сел. Роб услышал и, увидев, как Тед поднял прут, побежал разнимать драчунов, крича:

– Не тронь его! Дан запретил! Оставь несчастную тварь – я тебе не позволю!

Роб редко переходил на такой тон, но, если это случалось, мастер Тед немедленно шел на попятную. Однако на сей раз он слишком уж раздухарился, да и стерпеть командирские замашки Роба был не в силах, а потому не удержался и все-таки решил разок хлестнуть непокорного пса, а там уж подчиниться. Всего один удар – но он дался дорогой ценой: пес с рыком прыгнул на Теда, а Роб, бросившийся между ними, почувствовал, как ногу пронзили острые зубы. Одно слово – и Дон разжал челюсти и с виноватым видом сник к ногам Роба: он любил мальчика и явно переживал из-за того, что по недомыслию тяпнул друга. Потрепав его в знак прощения, Роб ушел – захромал к сараю в сопровождении Теда, гнев которого уступил место укорам совести и стыду, ибо он видел красные капли у Роба на носке и следы укуса на лодыжке.

– Ой, прости меня, пожалуйста. А ты зачем полез? Ну-ка, вымой, а я найду тряпочку, перевяжем, – затараторил он, намочив губку и вытащив из кармана не слишком опрятный платок.

Роб, как правило, легко относился ко всем невзгодам и с готовностью прощал их виновников, но на сей раз он остался сидеть неподвижно, глядя на красные потеки с таким странным выражением на бледном лице, что Тед окончательно струсил, хотя и добавил со смешком:

– Бобби, ты что, собачки испугался?

– Я боюсь заболеть бешенством. Впрочем, если Дон болен, пусть уж лучше я, чем кто-то еще, – с улыбкой ответил Роб и содрогнулся.

Услышав страшное слово, Тед побледнел сильнее брата и, выронив губку с носовым платком, перепуганно уставился на него, а потом отчаянным тоном прошептал:

– Роб, не говори так, пожалуйста! Что же теперь делать, что нам делать?

– Позовем Нан, она разберется. Тетушку пугать не будем, и вообще – ни одной душе, кроме Нан; она на заднем крыльце, кликни ее поскорее. Я пока обмою ногу. Может, это пустяки, не пугайся ты так, Тед. Я просто подумал – всякое может быть, очень уж Дон странно себя ведет.

Роб пытался говорить храбрым голосом, однако Тед чувствовал странную слабость в своих длинных ногах, пока бегал за помощью. На его счастье, ему никто не встретился по дороге, иначе он обязательно выдал бы себя выражением лица. Нан, довольная жизнью, покачивалась в гамаке и развлекалась чтением трактата о ложном крупе – тут испуганный мальчик схватил ее за руку и прошептал, едва не сбросив на землю:

– Пошли в сарай, к Робу! Дон взбесился и покусал его, мы теперь не знаем, что делать. Виноват я, никому нельзя говорить. Скорее, пожалуйста!

Нан тут же вскочила, вздрогнув, но мгновенно взяла себя в руки, и оба без лишних слов отправились в сарай, обойдя стороной дом, где в гостиной болтала с подружками ничего не подозревавшая Дейзи, а тетя Мег мирно вкушала наверху полуденный сон.

Роб сохранял хладнокровие – он выглядел спокойным и невозмутимым, а обнаружили его в комнате, где хранили упряжь: он предусмотрительно перебрался туда, подальше от чужих глаз. Нан поведали, что случилось, и, бросив быстрый взгляд на Дона – он угрюмо забился в свою конуру, – Нан медленно произнесла, глядя на кастрюльку с водой:

– Роб, для полной безопасности нужно сделать одну вещь, причем немедленно. Некогда разбираться, здоров ли Дон, некогда бегать за врачом. Я могу сама – и все сделаю. Но будет очень больно, а мне просто жуть как не хочется причинять тебе боль, душенька.

Голос Нан дрогнул самым непрофессиональным образом, а зоркие глаза затуманились, когда она подняла их на две взволнованные физиономии, взирающие на нее с безграничным доверием.

– Знаю – прижечь; давай, пожалуйста! Я выдержу. Только пусть Тед лучше уйдет, – сказал Роб, твердо сжав губы и кивнув на удрученного брата.

– Никуда я не пойду; уж я-то точно выдержу, тем более что это я должен бы быть на твоем месте! – воскликнул Тед, отчаянно удерживая слезы, – горе, страх и стыд захлестнули его, даже возникли сомнения, что он сохранит подобающую мужчине выдержку.

– Да, давай оставайся – поможешь, – отрывисто объявила Нан, потому что сердце у нее ушло в пятки: она знала, что обоим мальчикам предстоит тяжкое испытание. – Сидите тут тихо, я сейчас вернусь, – добавила она и отправилась в дом, быстро прикидывая в голове, как лучше выйти из положения.

То был день большой глажки, в опустевшей кухне еще горел жаркий огонь, горничные же ушли наверх отдохнуть. Нан положила нагреваться тонкую кочергу, села рядом в ожидании и закрыла лицо руками, прося о даровании внезапно потребовавшихся ей силы, отваги и мудрости; больше за помощью обратиться было не к кому, и, хотя она была еще совсем молода, она знала, чтó именно нужно сделать – если только у нее хватит духу. Любой другой пациент вызвал бы у нее невозмутимый интерес, но милый, славный Роб, гордость отца и утешение матери, любимый друг – то, что ему грозила опасность, ее страшно пугало. На чисто выскобленный стол упало несколько слезинок – Нан пыталась успокоиться, думая о том, что, скорее всего, все это пустяк, естественная, но ложная тревога.

«Нужно делать вид, что все хорошо, иначе мальчики не выдержат, начнется паника. Зачем расстраивать и пугать людей, если ничего толком не понятно? Я уж точно никого пугать не стану. Сразу же отвезу Роба к доктору Моррисону, а Дона покажу ветеринару. Потом, сделав все, что можно, мы посмеемся над своими страхами – если будет над чем смеяться – или приготовимся к неизбежному. Ну, бедняжка мой, пора».

Вооружившись горячей кочергой, кувшином воды со льдом и несколькими носовыми платками, снятыми с бельевой сушилки, Нан отправилась обратно в сарай, приготовившись сделать все, от нее зависящее, в этом непростом «экстренном случае». Мальчики сидели точно две статуи – один отчаявшийся, другой покорившийся; Нан потребовалось призвать на помощь все свое знаменитое бесстрашие, чтобы проделать необходимое быстро и ловко.

– Ну, Роб, еще минутка – и опасность позади. Стой рядом, Тед; у него может голова закружиться.

Роб зажмурил глаза, стиснул руки и сидел героем. Тед, белый, как полотно, и слабый, как девчонка, встал рядом с ним на колени; его терзали угрызения совести, а сердце останавливалось при мысли, что причина всей этой боли кроется в его своеволии. Все завершилось в один миг, и прозвучал лишь один стон, но, когда Нан обернулась к своему ассистенту, чтобы он подал ей воду, именно бедолаге Теду вода и понадобилась: он без чувств лежал на полу – жалкое нагромождение рук и ног.

Роб рассмеялся, и Нан, подбодренная этим неожиданным звуком, недрогнувшими руками перевязала рану, – впрочем, на лбу у нее выступили крупные капли пота; посему водой она обмыла и себя, и пациента номер один и только потом занялась пациентом номер два. Тед окончательно сгорел со стыда и вовсе пал духом, осознав, что подвел своих друзей в критический момент, и теперь умолял никому об этом не рассказывать, ведь он не специально. После этого, будто нарочно, чтобы довершить падение в своих и чужих глазах, он разразился истерическими рыданиями – они навлекли позор на его мужественную душу, однако сильно ему помогли.

– Ладно, ладно, все уже хорошо, незачем никому рассказывать, – отрывисто произнесла Нан, пока бедняга Тед икал у Роба на плече, бравурно рыдая и хохоча, брат же утешал его, а юная врачевательница обмахивала обоих старой соломенной шляпой Сайласа.

– А теперь, мальчики, выслушайте меня и запомните эти слова. Тревогу мы пока поднимать не станем, так как я пришла к выводу, что пугались мы зря. Когда я проходила мимо конуры, Дон лакал воду, и, как мне представляется, он такой же бешеный, как, например, я. Тем не менее, чтобы полностью снять груз с души, собраться с мыслями и спрятать от остальных пристыженные физиономии, нам стоит съездить в город к моему другу доктору Моррисону – пусть глянет на мою работу и, для пущей надежности, даст нам всем по дозе успокоительного: мы здорово переволновались. Сиди смирно, Роб, а ты, Тед, иди запрягай; я пока сбегаю за шляпой и попрошу тетушку извиниться за меня перед Дейзи. Я не знакома с этими девицами Пенниман, а она будет только рада заполучить нашу комнату в свое распоряжение на время чая; мы же спокойно перекусим у меня дома и вернемся довольные, как жаворонки.

Нан болтала, пытаясь выплеснуть тайные чувства, которые профессиональная гордость не позволяла ей демонстрировать; мальчики единогласно одобрили ее план, ведь действовать всегда легче, чем выжидать. Тед побрел к насосу – умыться и растереть щеки до прежнего румянца; после этого он отправился запрягать лошадь. Роб мирно лежал на сене, снова разглядывая бабочек, – он переживал весьма значимые мгновения своей жизни. Да, он еще был мальчишкой, но в тот день его посетила мысль о смерти, заставив обрести новую рассудительность; сильное это переживание – остановка в самый разгар бурной молодости, грозящая необратимыми переменами. Не было за Робом грехов, чтобы каяться, а прегрешений – совсем немного, была лишь целая череда счастливых, с пользой прожитых лет, вспоминать о которых было утешительно. Не было у Роба ни мучительных страхов, ни печальных сожалений, а главное, он обладал сильной и простой верой, которая его поддерживала и ободряла.

«Mein Vater»^[56] – такова была его самая первая мысль; Роб был особенно дорог сердцу профессора, утрата старшего сына стала бы для того тяжелым ударом. Роб прошептал эти слова – и губы, сохранившие твердость перед лицом каленого железа, дрогнули, ибо он вспомнил про другого Отца – того, что неизменно рядом, неизменно благ и никогда не оставит; сложив ладони, Роб от всей души произнес краткую молитву, прямо там, на сене, под тихое чириканье птичек в гнездах. Она помогла, и, мудро переложив все свои страхи, сомнения и невзгоды в руку Господа, мальчик ощутил, что готов с мужеством взглянуть в лицо грядущему – и с этого момента никогда не упускал из виду основной свой и очень простой долг: быть смелым и жизнерадостным, хранить молчание и уповать на лучшее.

Нан украдкой забрала свою шляпу, оставила Дейзи записку на подушечке для булавок – там говорилось, что она поехала с мальчиками на прогулку и вернется только после чая. Потом она поспешила обратно и обнаружила, что обоим ее пациентам полегчало: одному – от работы, другому – от отдыха. Все трое залезли в коляску, поместив Роба на заднее сиденье и повыше задрав его ногу, – и двинулись в путь, веселые и беззаботные, как будто ничего не случилось вовсе.

Доктор Моррисон не выказал беспокойства, однако заверил Нан, что она поступила совершенно правильно; а когда мальчики с чувством сильнейшего облегчения спустились вниз, он шепотом добавил:

– Собаку на некоторое время ушлите прочь и внимательно следите за пациентом. Ему – ни слова, но, если появятся тревожные симптомы, дайте знать немедленно. В таких случаях ничего заранее не скажешь. Лучше перестраховаться.

Нан кивнула и, радуясь, что ответственность свалилась с ее плеч, повезла мальчиков к доктору Уоткинсу – тот обещал зайти попозже и осмотреть Дона. Веселое чаепитие в доме у Нан – дом держали для нее открытым все лето – здорово их взбодрило, и, когда они по вечерней прохладе добрались до Пламфилда, от паники не осталось почти ничего – разве что Тед смотрел хмуро, а Роб слегка прихрамывал. Поскольку на веранде перед домом все еще щебетали гости, они вошли с заднего хода, и Тед, дабы приглушить угрызения совести, покачал Роба в гамаке, а Нан рассказывала им истории, пока не прибыл ветеринар.

Он объявил, что Дон не очень хорошо переносит жару, но в остальном такой же бешеный, как и серый котенок, который по ходу осмотра мурлыкал у его ног.

– Скучает по хозяину, мучается от жары. Кроме того, похоже, его перекармливают. Оставлю его у себя на несколько недель, а потом пришлю домой здоровеньким, – постановил доктор Уоткинс, а Дон опустил ему в ладонь свою крупную голову и устремил в лицо умный взгляд, явно сообразив, что этот человек понимает его страдания и знает, как ему помочь.

Словом, Дон отбыл без лишнего шума, а трое заговорщиков устроили военный совет – как сделать так, чтобы родня не переполошилась, но при этом дать ноге Роба необходимый отдых. По счастью, он всегда проводил долгие часы в своем небольшом кабинете, так что лежать с книгой на софе мог сколько вздумается, никого бы это не удивило. Будучи смирным по характеру, он не тревожил ни себя, ни Нан беспочвенными страхами, верил во все, что ему говорили, гнал из головы неприятные мысли и сохранял обычную бодрость – скоро ему удалось оправиться от того, что про себя он называл «наш перепуг».

А вот впечатлительному Теду пришлось куда тяжелее, и Нан потребовались все ее запасы хитроумия и изобретательности, чтобы не дать ему выдать тайну – ибо ради Роба лучше было молчать и не вдаваться ни в какие обсуждения. Но на Теда давили угрызения совести, а поскольку мумули рядом не было и открыться было некому, он чувствовал себя страшно угнетенным. В дневные часы он занимался Робом: ухаживал за ним, занимал разговорами, окидывал тревожным взглядом и вообще всячески действовал ему на нервы – чего Роб, однако, не показывал, понимая, что Теду так легче. А вот по ночам, когда все в доме затихало, живое воображение и груз на сердце начинали одолевать Теда – его мучила бессонница, или он начинал ходить во сне. Нан за ним приглядывала и раза два давала небольшую дозу успокоительного, а еще читала ему, бранила его и, когда обнаруживала на ногах в ночные часы, грозила запереть, если он не будет лежать смирно. Все это через некоторое время прошло, однако мальчишка-озорник сильно переменился, и это стало заметно всем – причем еще до того, как вернулась его мама и задала вопрос, что они тут набедокурили, что Лев ходит такой понурый. Был он весел, но не бесшабашен и довольно часто, когда на него находил прежний мятежный стих, тут же его смирял, бросал взгляд на Роба и затихал – или уходил, чтобы тосковать в одиночестве. Он больше не насмехался над старосветскими замашками и книжностью брата, наоборот, обращался с ним с доныне невиданным и подчеркнутым уважением – это трогало и радовало скромника Роба и сильно изумляло остальных. Тед, похоже, считал, что должен как-то загладить свою вину за глупый поступок, который едва не стоил брату жизни, а поскольку любовь в нем была сильнее своеволия, Тед обуздал гордость и платил по счетам, как положено честному человеку.

– Ничего не понимаю, – заявила миссис Джо, проведя дома неделю: благонравное поведение младшего сына произвело на нее сильное впечатление. – Тед у нас прямо святой, его того и гляди заберут от нас на небо. Что это? Благотворное влияние Мег, вкусная готовка Дейзи или пилюли, которые ему тайком подсовывает Нан? В мое отсутствие тут кто-то что-то наколдовал – наш сорвиголова стал таким воспитанным, тихим и послушным, что я с трудом его узнаю.

– Он просто растет, душа моя, а поскольку он растение-скороспелка, то и зацвел рано. Я тоже заметил, как переменился мой Робхен. Стал мужественнее, серьезнее и редко от меня отходит – как будто и любовь к старенькому папаше растет вместе с его телом. Много мы еще получим таких сюрпризов от наших мальчиков, Джо, – остается этому только радоваться и ждать, что они не обманут Господних ожиданий.

Говоря, профессор с гордостью разглядывал двоих братьев – они как раз поднимались по лестнице, рука Теда лежала на плече Роба, и он внимательно слушал, как Роб рассуждает о геологических особенностях камня в своих руках. Тед обычно насмехался над такими занятиями и любил разве что подкладывать булыжники под ноги нашему студенту, или подсовывать ему под подушку куски кирпича, а в туфли – гравий, или еще – посылать экспресс-почтой коробки с грязью, адресованные «Профессору Р. М. Баэру». Но в последнее время он начал проявлять уважительность к увлечениям Роба и ценить достоинства своего тихого брата, которого всегда любил, но сильно недооценивал, пока стойкость его при испытании огнем не завоевала восхищения Теда и не впечатала ему в память оплошность, которая могла иметь катастрофические последствия. Нога заживала, хотя Роб все еще прихрамывал, и Тед взял за правило подавать ему руку в качестве опоры, глядя при этом брату в лицо и пытаясь угадать его желания; Теда все еще мучили угрызения совести, а незлобивость Роба их только обостряла. Роб очень кстати поскользнулся на лестнице и теперь именно этим и объяснял свою хромоту, ран же его не видел никто, кроме Теда и Нан – словом, до настоящего момента тайна оставалась тайной.

– А мы как раз про вас говорили, ребятки. Входите, расскажите, какая добрая фея потрудилась над вами в наше отсутствие. Или, может, разлука обостряет зрение – вот мы и заметили по возвращении столь благотворные перемены? – поинтересовалась миссис Джо, похлопав по дивану с обеих сторон от себя, а профессор отвлекся от стопки неотвеченных писем, чтобы насладиться приятнейшим зрелищем: жена его в обрамлении любящих рук – мальчики сели с обеих сторон от нее, с ласковыми, но слегка смущенными улыбками: дело в том, что до сих пор «мумуле» и «фатеру» становилось известно о всех событиях их молодых жизней.

– Да просто мы с Бобби много времени проводили вдвоем, стали точно близнецами. Я его взбадриваю, а он меня остепеняет. Вы с папой то же самое делаете. Полезная вещь, мне очень по душе. – Теду показалось, что он отлично все объяснил.

– Мама тебя не похвалит за то, что ты сравниваешь ее с собой, Тед. А вот мне очень лестно, что я похож на отца. Очень стараюсь, – откликнулся Роб, когда все рассмеялись в ответ на комплимент Теда.

– Похвалю, потому что он говорит правду; и если ты, Робин, сделаешь для брата хотя бы половину того, что папа делает для меня, жизнь твоя не будет потрачена впустую, – от души произнесла миссис Джо. – Я очень рада, что вы стали помогать друг другу. Так и надо, а нужды, добродетели и недостатки самых близких людей лучше осознать раньше, чем позже. Любовь не должна делать нас слепыми к недостаткам, а близкое знакомство – не повод винить за мелкие прегрешения. Старайтесь и дальше, сыночки, и почаще награждайте нас такими сюрпризами.

– Liebe Mutter все уже сказала; мне тоже очень по душе ваша братская привязанность. Она всем на пользу, и пусть она длится вечно! – И профессор Баэр кивнул своим сыновьям, которые выглядели одновременно и польщенными, и смущенными – и не знали, как ответить на эти хвалебные отзывы.

Робу хватило ума промолчать – он боялся сказать лишнего, Тед же понял, что не в силах сдерживаться, и выпалил:

– Я, видите ли, выяснил, что Бобби – отличный, отважный парень, и теперь пытаюсь как-то искупить все те неприятности, которые ему причинил. Я всегда знал, что он страшно умный, но мне он казался слабаком, потому что читать ему нравится больше, чем развлекаться, а еще он вечно талдычит про свою совесть. А теперь я начинаю понимать, что настоящие мужчины – это не те, кто громче всех говорит и больше всех петушится. Вовсе нет! Наш старина Боб хотя и тихоня, но при этом герой и боец, я им страшно горжусь; вы бы тоже гордились, если бы всё знали.

Тут Роб быстрым взглядом окоротил брата; тот запнулся, покраснел и в ужасе зажал рот ладонью.

– Так что, мы так «всё» и не узнаем? – стремительно осведомилась миссис Джо, потому как ее острый взгляд заметил признаки опасности, а материнское сердце ощутило, что между ней и ее сыновьями встала какая-то тайна. – Мальчики, – продолжила она серьезным тоном, – у меня возникли подозрения, что перемена, которую мы тут обсуждаем, вызвана не резким взрослением, как нам это представляется. Мне дело видится так: Тед чего-то напроказил, а Роб его покрывает – именно поэтому мой озорник в таком благостном настроении, а его совестливый брат, который ничего никогда не скрывает от мамы, – в таком задумчивом.

Роб покраснел не меньше Теда, а потом, мгновение поколебавшись, поднял глаза и с облегчением произнес:

– Да, мама, так и есть; все уже позади, никто не пострадал, давайте про это забудем – по крайней мере, на какое-то время. Мне очень неприятно что-то от тебя скрывать, но ты уже знаешь так много, что мне не о чем тревожиться, да и тебе тоже. Тед чувствует себя виноватым, я его ни в чем не виню, и это событие пошло на пользу нам обоим.

Миссис Джо взглянула на Теда – тот отчаянно заморгал, однако сносил ее взгляд, как подобает мужчине; потом повернулась к Робу – он улыбнулся ей так лучезарно, что у нее отлегло от сердца. Тем не менее что-то в выражении его лица ее поразило, и она вдруг поняла, почему он выглядит старше, серьезнее, но даже милее обычного. То был отсвет душевных и телесных терзаний, след терпеливого и благожелательного приятия чего-то неизбежного. В мозгу ее промелькнула мысль, что мальчик ее подвергся некой опасности, а взгляды, которыми обменялись ее сыновья и Нан (они от нее не ускользнули), подтвердили ее опасения.

– Роб, душенька, ты заболел? Тед тебя обидел или изувечил? Рассказывай немедленно, я не потерплю никаких тайн. Последствия несчастных случаев или небрежения порой остаются на всю жизнь. Фриц, заставь их открыться!

Мистер Баэр отложил работу, подошел и встал между сыновьями, а потом произнес тоном, который усмирил страхи миссис Джо, а мальчикам придал храбрости:

– Дети мои, откройте правду. Мы ее выдержим, не таитесь, чтобы нас не расстраивать. Тед знает, что мы многое готовы простить из любви к нему, так что говорите откровенно.

Тед тут же нырнул в диванные подушки, да там и остался – наружу торчали лишь заалевшие уши, а Роб в нескольких словах пересказал, чтó случилось, – правдиво, но не сгущая красок, и поспешил тут же добавить, что Дон не взбесился, рана почти зажила и никакая опасность никому не грозит.

Миссис Джо, однако, побледнела так, что Робу пришлось обнять ее за плечи; что касается его отца, он повернулся и отошел, воскликнув: «Ach Himmel!»^[57] – и в голосе его звучала такая смесь боли, облегчения и благодарности, что Тед накрылся еще одной подушкой, чтобы заглушить звук. Через минуту все наладилось, но подобные новости всегда ошарашивают, даже если самое страшное уже позади, – и миссис Джо прижимала к себе своего мальчика, пока не подошел его отец и не забрал его, а потом проговорил дрогнувшим голосом, крепко пожав ему обе руки:

– Оказаться в смертельной опасности – серьезное испытание для мужчины; ты с ним справился достойно; мы не выжили бы без нашего славного сыночка; слава Богу, все с ним в порядке!

Из-под подушек долетел глухой звук, нечто среднее между стоном и кашлем, и Тед с таким отчаянием дрыгнул длинными ногами, что мама его смягчилась и принялась раскапывать подушки, пока не показалась взлохмаченная рыжеволосая голова; миссис Джо вытащила ее наружу, пригладила волосы и воскликнула, не удержавшись от смешка – хотя щеки ее и были мокры от слез:

– Подойди и получи прощение, несчастный грешник! Я знаю, что ты наказан достаточно, а потому не скажу больше ни слова; вот если бы с Робом приключилось что-то дурное, я пострадала бы сильнее, чем ты. Ах, Тедди, Тедди, избавься от этого своеволия, пока не поздно!

– Мумуля, я очень стараюсь! И этой истории никогда не забуду – надеюсь, она меня излечила; если нет – боюсь, я недостоин прощения, – отозвался Тед, дергая себя за волосы – он не придумал другого способа выразить свои угрызения.

– Это я вижу, милый; то же самое я ощущала в пятнадцать лет, когда Эми едва не утонула и мумуля помогла мне так же, как я сейчас помогу тебе. Приходи ко мне, Тедди, когда тебя станет обуревать дух зла, – и мы укротим его вместе. Ах ты господи! Сколько раз я сражалась с этим древним Аполлионом^[58], и он не раз брал верх – но не всегда. Вставай под мой щит, и мы будем драться до победы.

Целую минуту все молчали – пока Тед с мамой смеялись и тут же рыдали в один и тот же платок, а Роб стоял рядом с отцовской рукой на плече – бесконечно счастливый тем, что все раскрыто и прощено, хотя и не забыто; такие переживания всегда во благо, ибо только сближают любящие сердца.

Потом Тед встал во весь рост и, подойдя к отцу, произнес отважно и смиренно:

– Я заслуживаю наказания. Наложи его на меня, но скажи сперва, что прощаешь меня, как и Роб.

– Прощаю, как всегда, mein Sohn^[59], семижды семь раз, если понадобится, – в противном случае я не заслуживаю того имени, которым ты меня называешь. Наказание тебя уже настигло, куда худшее, чем мое. Не дай ему пропасть втуне. Оно и не пропадет – ибо тебе помогают твоя мама и всеобщий Отец. А здесь всегда найдется место для вас обоих!

С этими словами добрый профессор раскинул руки и обнял своих сыновей, как и подобает истинному немцу, не стыдясь выразить в словах и жестах отцовские чувства, которые американец свел бы к хлопку по спине и краткому: «Ну ладно».

Миссис Джо сидела и наслаждалась этим зрелищем со всей полнотой своей романтической души, а потом они спокойно поговорили, свободно излив все, что было на сердце, и найдя великое утешение в том доверии, которое возникает, когда любовь сбрасывает узы страха. Было решено, что все это останется между ними, посвятят в тайну лишь Нан, которую надлежит отблагодарить и наградить за храбрость, рассудительность и преданность.

– Я всегда знала, что из этой девочки вырастет замечательная женщина, и вот тому подтверждение. Никаких нервов, криков, обмороков, суеты – одно сдержанное здравомыслие и профессиональное мастерство. Дитя мое милое, чем я могу выразить ей свою признательность? – с чувством воскликнула миссис Джо.

– Сделай так, чтобы Том куда-нибудь уехал и оставил ее в покое, – предложил Тед, почти вернувшийся к своему прежнему тону, хотя легкая задумчивость все еще туманила его обычно жизнерадостные черты.

– Да, точно! А то он вьется вокруг нее, как назойливый комар. Она запретила ему сюда приезжать, пока гостит у нас, и отправила прочь вместе с Деми. Мне нравится старина Том, но к Нан он зря привязался, – добавил Роб, подходя к отцу, чтобы помочь разобрать почту.

– Будет сделано! – решительно откликнулась миссис Джо. – Нельзя, чтобы глупая мальчишеская прихоть погубила ее карьеру. Она может сдаться в минуту слабости – и тогда все будет кончено. Такую оплошность допускали и более мудрые женщины – и потом жалели об этом до конца жизни. Нан должна сперва обрести свое место на земле и доказать, что достойна его занимать; а уж потом пусть выходит замуж, если вздумается, и ищет того, кто окажется ее достоин.

Впрочем, помощи миссис Джо не потребовалось, ибо любовь и признательность способны творить чудеса, а когда к этому добавляются юность, красота, случай и фотография, успех обеспечен; это еще раз было доказано применительно к ничего не подозревающему, но очень влюбчивому Томасу.