Глава двадцать вторая. Занавес падает окончательно

– Я, честное слово, будто живу на пороховом погребе и никогда не знаю заранее, где именно прогремит взрыв и я взлечу на воздух, – сказала сама себе на следующий день миссис Джо, шагая на Парнас, чтобы намекнуть сестре, что самой очаровательной из юных сиделок стоит, пожалуй, вернуться к своим мраморным богам, чтобы ненароком не нанести живому герою еще одну рану. Никаких тайн она не выдала, хватило единственного намека, ибо миссис Эми оберегала дочь, точно бесценную жемчужину, и тут же придумала очень простой способ ее спасти. Мистер Лори собирался в Вашингтон по делам Дана и с радостью согласился взять с собой и родных, – стоило как бы между делом подать ему эту идею. Заговор завершился успехом, и миссис Джо вернулась домой, как никогда сильно ощущая себя предательницей. Она ждала взрыва, однако Дан принял новости с таким спокойствием, что стало ясно: он и до того не питал ложных надежд – миссис Эми навеки осталась при убеждении, что ее романтическая сестра все напутала. Если бы она видела лицо Дана, когда Бесс пришла с ним попрощаться, ее материнский взгляд сумел бы разглядеть куда больше, чем увидела ничего не подозревавшая девушка. Миссис Джо трепетала от страха, что Дан себя выдаст, но уроки самообладания ему преподавали в самой суровой школе, и он прошел тяжкое испытание почти без единого сбоя – был лишь один момент, когда он взял обе ее руки в свои и с чувством произнес:

– До свидания, принцесса. Если нам не суждено больше встретиться, вспоминай иногда своего старого друга Дана.

Она же, растроганная пережитыми им опасностями и тоской у него на лице, отвечала с несвойственной ей теплотой:

– Как я могу тебя забыть, если ты заставил нас всех так тобою гордиться? Благослови Господь твое начинание – и возвращайся обратно!

Она подняла на него лицо, исполненное искренней приязни и нежного сожаления, – и все то, что ему вот-вот предстояло потерять, встало перед ним с такой отчетливостью, что Дан не удержался от искушения заключить «милую золотистую головку» в свои ладони и со скомканным «до свидания» запечатлеть на ней поцелуй; после этого он поспешно ушел в свою комнату – она показалась ему тюремной камерой, но без единого клочка неба, который мог бы его утешить.

Эта краткая ласка и стремительный уход напугали Бесс: с безошибочным девичьим чутьем она ощутила в этом поцелуе нечто доныне неведомое и посмотрела Дану вслед, не к месту покраснев, с новой тревогой во взгляде. Миссис Джо заметила это и, опасаясь услышать вполне естественный вопрос, ответила на него заранее:

– Прости его, Бесс. Он пережил тяжкие испытания, и теперь ему тягостно расставаться со старыми друзьями; ты же знаешь, он может и не вернуться из тех диких мест, в которые отправляется.

– Ты про падение и опасность смерти? – невинно поинтересовалась Бесс.

– Нет, дружок. Я про беды куда серьезнее. Вот только больше этого я тебе сказать не могу – кроме разве одного: он перенес все с мужеством, так что относись к нему с уважением и доверием – как и я.

– Он потерял кого-то, кого любил. Бедняжка Дан! Нужно проявлять к нему особую доброту.

Бесс не задала следующего вопроса, удовлетворившись, видимо, собственной разгадкой тайны – и разгадка была настолько близка к истине, что миссис Джо подтвердила ее кивком и позволила девочке уйти в убеждении, что причиной разительных перемен, которые все подметили в Дане, стала некая романтическая утрата и связанная с этим тоска – именно поэтому он так неохотно говорил о минувшем годе.

А вот умиротворить Теда оказалось не так просто: непривычное молчание Дана доводило его до отчаяния. Мама наказала ему не приставать к Дану с расспросами, пока он не оправится, но надвигавшийся отъезд Дана обернулся для Теда навязчивой мыслью получить полный, точный и удовлетворительный отчет о его приключениях, невероятно – в этом Тед не сомневался – захватывающих, это Тед понял из тех слов, которые Дан обронил в бреду. И вот в один прекрасный день, когда поблизости никого не было, мастер Тед вызвался поразвлекать больного, причем подошел к делу так:

– Послушай, старина, если не хочешь, чтобы я тебе читал, придется тебе самому поговорить и рассказать мне про Канзас, фермы и все такое. Что было в Монтане, я знаю, но про то, что этому предшествовало, ты будто бы забыл вовсе. Давай выкладывай, – начал он с решимостью, которая как по волшебству развеяла угрюмость Дана.

– Нет, не забыл, только никому, кроме меня, это не интересно. Я даже не смотрел фермы – сразу отказался от этой мысли.

– Почему?

– Другие дела отвлекли.

– Какие?

– Ну, например, изготовление щеток.

– Хватит придуриваться. Говори правду.

– Я их правда изготавливал.

– Зачем?

– Чтобы не натворить бед, в частности.

– Ну знаешь, из всех твоих чудачеств – а их у тебя на совести много – это самое чудаковатое! – воскликнул Тед, ошарашенный и обескураженный этим открытием. Впрочем, отступаться он был не намерен и решил попробовать снова:

– А каких бед, Дан?

– Не твое дело. Мальчикам это знать ни к чему.

– Но я хочу знать, страшно хочу, я ведь твой друг, и ты мне страшно дорог. Всегда так было. Ну давай, колись. Люблю страшные истории. А уж я обещаю держать рот на замке, если ты не хочешь, чтобы другие проведали.

– Правда? – И Дан посмотрел на него, пытаясь предугадать, как изменится это мальчишеское лицо, если он раскроет правду.

– На кулачках поклянусь, если хочешь. Я знаю, это было здорово, и страшно хочу послушать.

– Любопытный, прямо как девчонка. Даже сильнее некоторых – Джози и… и Бесс меня ни о чем не спрашивали.

– Так им же неинтересно про драки и всякие такие штуки; им лучше про шахты, героев – в таком духе. Меня это тоже занимает, и я страшно тобой горжусь, но я же по глазам вижу, что до этого было что-то еще, и я не успокоюсь, пока не выясню, кто такие Блэр и Мейсон, кому попало, кто сбежал и все прочее.

– Что? – вскричал Дан, да таким тоном, что Тедди подпрыгнул.

– Ну, ты про что-то такое бормотал во сне, а дядя Лори гадал, в чем дело. И я тоже. Ну ладно, если не помнишь, так и не надо.

– Что я еще говорил? Надо же, чего только не наплетешь, когда у тебя мозги отключились.

– Я больше ничего не слышал, но это явно было что-то интересное, вот я об этом и упомянул – так, чтобы освежить твою память, – крайне вежливо произнес Тедди, ибо брови Дана мрачно сошлись у переносицы.

После этого ответа лицо его просветлело, и, глянув на мальчика, который так и ерзал на стуле от нетерпения, Дан решил позабавить его игрой в недомолвки и полуправды – так можно удовлетворить его любопытство и обрести покой.

– Так, посмотрим. Блэр – парень, с которым я познакомился в поезде, а Мейсон – один бедолага, который был со мной в… ну, типа, в больнице, куда я попал. Блэр сбежал к своим братьям, а Мейсону, скажем так, попало, потому что он там умер. Как, устраивает?

– Совсем нет. Почему Блэр сбежал? И от кого попало этому второму? Наверняка драка была – верно?

– Да!

– Кажется, догадываюсь из-за чего.

– Так я тебе и поверил! Ну попробуй угадать. А я позабавлюсь, – сказал Дан, симулируя легкость, которой на самом деле не ощущал.

Тед, довольный, что ему позволили высказаться, тут же изложил мальчишеский вариант отгадки, который давно уже лелеял в сердце, – ему казалось, что это недалеко от истины:

– Можешь не подтверждать моих догадок, если они окажутся правильными, но ты дал слово молчать. Я все пойму по твоему лицу и никогда не проболтаюсь. Ну поглядим, прав я или нет. Они там занимались всякими лихими делами, и сдается мне, ты тоже в этом участвовал. В смысле, не грабил дилижансы, не вступал в ку-клукс-клан^[116] – ничего такого; ты защищал поселенцев, повесил какого-нибудь гада, а нескольких, может, даже и перестрелял – настоящему мужчине иногда ведь приходится, в целях самообороны. Ага! Вижу, что угадал. Не говори ничего – я все вижу по блеску в глазищах да по сжатому кулачищу.

И Тед аж загарцевал от радости.

– Ну, гони жеребца дальше, старина, только с дороги не сбейся, – предложил Дан, которому некоторые из этих бессвязных слов доставляли неожиданное утешение – ему страшно хотелось подтвердить те, которые являлись правдой, но он не решался. Он мог бы признаться в своем преступлении, но не в последующем наказании, потому что чувство позора все еще угнетало его душу.

– Я знал, что угадаю: меня не проведешь! – начал Тед с таким гордым видом, что Дан не выдержал и усмехнулся. – У тебя небось теперь груз с души свалился? Ну, расскажи мне все, ничего тебе не будет – или ты дал слово молчать?

– Дал.

– Ну тогда не надо. – Лицо у Теда вытянулось, однако через миг он снова стал самим собой и с видом светского человека произнес: – Ничего страшного, я все понимаю, вопрос чести, молчание до гроба и все такое прочее. Рад, что ты заступился в больнице за своего приятеля. Ты скольких человек убил?

– Только одного.

– Дурного, конечно?

– Отъявленного мерзавца.

– Ну так не хмурься: я ничего против не имею. Я бы и сам, не раздумывая, набросился на этих кровожадных ублюдков. А потом тебе, полагаю, пришлось скрыться и сидеть тихо.

– Очень тихо и очень долго.

– Но все закончилось хорошо, ты вернулся на шахту и совершил этот замечательный подвиг. Слушай, я считаю, что все это страшно интересно и почетно. Рад, что все узнал, но не проболтаюсь.

– Уж постарайся. Послушай, Тед, допустим, ты убил бы человека – тебе это как? В смысле, разумеется, дурного.

Парнишка уже открыл было рот, чтобы произнести: «Да запросто», однако осекся – что-то в лице Дана заставило его передумать.

– Ну, если бы из воинского долга или из самозащиты, так, наверное, и ничего страшного, а вот если по случаю, в припадке ярости, я бы, наверное, сильно переживал. Меня бы наверняка преследовала его тень и грызла совесть, как Арама и всех этих молодцов^[117]. Но с тобой же не так, да? Бой был честный?

– Да, и я был прав, но лучше бы без этого. Женщины иначе смотрят на эти вещи, их они ужасают. Оно тяжело – ну да не важно.

– А ты им не говори – они и переживать не будут, – посоветовал Тед, кивая с видом человека, искушенного в обращении с противоположным полом.

– А я и не собираюсь. И ты давай держи свои соображения при себе, потому что некоторые из них ни к селу ни к городу. А теперь почитай, если хочешь.

На этом разговор прекратился, но Теда он сильно утешил: выглядел он после этого важным, как филин.

Несколько недель прошли спокойно – вот только Дана мучила необходимость выжидать, а когда наконец стало известно, что все документы готовы, он начал рваться в дорогу, чтобы забыть за тяжелым трудом неосуществимую любовь и жить для других, если уж нельзя для себя.

И вот в одно непогожее мартовское утро наш Синтрам покинул дом, забрав с собой кобылу и собаку, и вновь устремился навстречу врагам, которые одержали бы над ним верх, не будь с ним помощи Небес и человеческого сострадания.

– Ах ты господи! Похоже, вся жизнь состоит из одних только расставаний, а чем старше становишься, тем тяжелее они даются, – вздохнула миссис Джо неделю спустя – в тот вечер она сидела в длинной гостиной на Парнасе, куда они пришли, чтобы поприветствовать вернувшихся путешественников.

– Но и из встреч тоже, душенька: мы здесь, и наконец-то должен приехать Нат. Во всем надо искать хорошее, как говаривала мумуля, – вот и утешишься, – отвечала ей миссис Эми, радуясь, что она опять дома и никакие волки не бродят больше вокруг ее драгоценных овечек.

– Я в последнее время столько нервничала, что не могу не ворчать. Все думаю: что Дан почувствовал, когда не увидел вас напоследок? Решение мудрое, но ему так было бы приятно в последний раз поглядеть на знакомые лица, прежде чем отправляться в дикие края, – с сожалением произнесла миссис Джо.

– Так оно было куда лучше. Мы оставили ему записки и все, что, по нашему мнению, может ему понадобиться, а сами ускользнули еще до его прихода. Бесс явно почувствовала облегчение, а уж я и подавно.

Тревожная складка на белом лбу миссис Эми разгладилась – она улыбнулась дочери, которая чему-то звонко смеялась вместе с кузинами.

Миссис Джо покачала головой, – похоже, хорошее найти оказалось непросто; однако поворчать еще ей не дали, потому что вошел мистер Лори, явно чем-то очень довольный.

– Сейчас будет показана новая картинка. Повернитесь-ка все к музыкальной гостиной, добрые мои друзья, сейчас поглядим, как она вам понравится. Назвал я ее «Всего лишь скрипач», как книгу Андерсена. А вы бы какое выбрали название?

С этими словами он распахнул широкие двери – прямо за ними стоял молодой человек: лицо сияет, в руке скрипка. Название картины все угадали разом, раздались крики: «Нат! Нат!» – все вскочили с мест. Но первой до Ната добежала Дейзи, а по дороге, похоже, обронила свою обычную сдержанность, потому что прижалась к нему, рыдая от потрясения, изумления, радости – снести их молча ей не удалось. Все дальнейшее определилось этим нежным и судорожным объятием, потому что хотя миссис Мег поспешно отстранила дочь, но тут же сама заняла ее место; Деми с братской приязнью пожимал Нату руку, а Джози танцевала вокруг, точно три ведьмы Макбета в одном лице^[118], и выпевала трагическим тоном:

– Уличным был музыкантом, ныне – второй скрипач. Первым станешь потом. Ура Нату, ура!

В ответ раздался смех, и настроение сделалось веселым и непринужденным. Последовала привычная канонада вопросов и ответов, мальчики восхищались белокурой бородой и заграничной одеждой Ната, а девочки – его новообретенной импозантностью, ибо он окреп на славной английской говядине с пивом и посвежел от морских ветров, стремительно домчавших его домой; что до представителей старшего поколения, они радовались его первым успехам на профессиональном поприще. Разумеется, всем очень хотелось послушать его игру, и, когда языки притомились, Нат с радостью показал все, на что способен, удивив даже самых ярых скептиков своими музыкальными успехами, а кроме того – энергией и самообладанием, которые полностью изменили робкого и застенчивого юношу. А под конец, когда скрипка – самый одушевленный из всех инструментов – допела самую дивную свою песню без слов, Нат произнес, глядя на лица старых друзей с (как это называл мистер Баэр) «расчувствовавшимся» выражением счастья и удовлетворения:

– А теперь позвольте исполнить одну вещь, которую вы все помните, хотя и любите меньше меня.

И, встав в позу, которую обессмертил Уле Булль, он заиграл уличную мелодию, которой потешил их в первый вечер своего пребывания в Пламфилде. Все ее вспомнили и подхватили жалостливый припев, который очень точно выражал его собственные чувства:

Грустно на сердце и тяжко,

Я в краю чужом,

Где плантация родная?

Где ты, отчий дом?

– Вот теперь мне полегчало, – объявила миссис Джо, когда через некоторое время они шагали вниз по склону холма. – Толк вышел не из всех мальчиков, но этот, как мне кажется, преуспеет, и терпеливая Дейзи дождется своего счастья. Нат – плод твоих трудов, Фриц, и я поздравляю тебя от всей души.

– Ах, в наших силах лишь посеять зерно с верой, что оно упадет на плодородную почву. Посадил его, может, и я, но ты следила, чтобы его не склевали птицы, а братец Лори обильно его поливал. Словом, урожай – это наша общая заслуга, порадуемся ему, душа моя, пусть он и не чрезмерно обилен.

– Что до моего Дана, тут зерно, похоже, упало на каменистую почву, но я не удивлюсь, если в подлинных жизненных успехах он превзойдет всех остальных, ведь за раскаявшегося грешника радуешься сильнее, чем за целую кучу святых, – отвечала миссис Джо, хранившая неизменную верность своей черной овечке, хотя прямо перед ней радостно трусила целая стайка белых.

Усталого летописца одолевает сильнейшее искушение завершить свой рассказ землетрясением, которое отправит Пламфилд и его окрестности в столь глубокие недра земли, что ни одному юному Шлиману^[119] не отыскать и следа. Но столь мелодраматическая развязка может шокировать моих чувствительных читателей, а посему воздержусь и, предвосхищая обычный вопрос: «Чем же все закончилось?» – кратко отвечу, что все браки оказались удачными. Мальчики преуспели на своих разнообразных поприщах, девочки тоже, ибо Бесс и Джози добились успеха в творчестве и в должный срок нашли себе достойных спутников жизни. Нан осталась деловитой, жизнерадостной, самостоятельной старой девой и посвятила жизнь своим страждущим сестрам и их детям – в этой поистине женской работе она обрела подлинное счастье. Дан так и не женился и вел отважную и плодотворную жизнь среди избранных им соплеменников, погиб от пули, защищая их, и спит вечным сном в лесной глуши, которую так любил; на груди его – прядь золотых волос, на лице – улыбка, которая будто бы говорит, что рыцарь Ауслауг завершил свою последнюю битву и наконец-то обрел покой. Тюфяк стал главой муниципалитета и скоропостижно скончался от апоплексического удара после официального обеда. Долли занимал видное положение в свете, пока не лишился всех денег и не нашел себе приятную работу в ателье модного портного. Деми стал совладельцем издательства и увидел-таки свое имя на вывеске над входом в редакцию, а Роб преподавал в колледже Лоренса; Тедди же затмил их всех, превратившись в великолепного проповедника, славящегося своим красноречием, – к величайшему восторгу своей изумленной матери. Итак, раз никто не разочарован – ибо свадеб было много, смертей мало, а благополучия столько, сколько допускает согласие с ходом вещей, – музыка умолкает, огни гаснут, а над семейством Марч навсегда опускается занавес.