Глава двадцать первая. Рыцарь Ауслауг

После этого разговора Дан любопытным образом переменился. Казалось, с души его свалился тяжкий груз, и, хотя прежний неукротимый дух и брал над ним верх время от времени, он явно всеми силами старался проявлять любовь, признательность и уважение к не оставившим его друзьям, а выражалось это в новообретенном смирении и доверии, которые очень радовали их и очень помогали ему. Услышав от миссис Джо историю Дана, профессор и мистер Лори больше о ней не вспоминали, ограничившись крепким рукопожатием, взглядом, полным сострадания, скупым ободряющим словом, каким принято выражать сочувствие у мужчин, а также удвоенной доброжелательностью, которая не оставляла сомнений: прощение даровано. Мистер Лори немедленно обратился к влиятельным лицам, которых могла заинтересовать миссия Дана, и привел в действие механизм, который требует обильной смазки, если вы хотите сделать что-то с участием правительства. Мистер Баэр, с мастерством прирожденного педагога, обеспечил изголодавшийся мозг Дана пищей и помог ему разобраться в самом себе, продолжив начатую добрым капелланом работу столь по-отечески, что бедняга раз за разом повторял: я наконец-то обрел отца. Мальчики брали Дана на прогулки в экипаже и забавляли своими планами и проделками, а женщины, как молодые, так и старые, нянчились с ним и пестовали его – в итоге он ощутил себя султаном, окруженным толпой преданных слуг, готовых исполнить малейшее его желание. На Дана, который, как любой мужчина, очень боялся «сюсюканья» и раньше почти никогда не болел, это произвело сильнейшее впечатление, и он взбунтовался против настояния врача сидеть на месте. Потребовалось все влияние миссис Джо и все уловки девочек, чтобы удерживать его на диване все то время, пока заживали его поврежденная спина и разбитая голова. Дейзи готовила ему всевозможные лакомства, Нан следила за приемом лекарств, Джози читала вслух, скрашивая долгие часы бездействия, которые были для него так мучительны, а Бесс, чтобы его развлечь, принесла все свои рисунки и скульптуры и, по его особой просьбе, поставила рабочий стол прямо в его комнате и начала лепить голову буйвола, которую он ей когда-то подарил. Послеполуденные часы сделались для Дана самой желанной частью дня, и миссис Джо, сидевшая за работой рядом, в своем кабинете, наблюдала за неразлучным трио и любовалась этой прелестной картинкой. Девочкам льстил успех их усилий, и они лезли из кожи вон, чтобы время проходило занимательно, и при этом с женским тактом, которому большинство представительниц слабого пола обучаются, едва выйдя из пеленок, подстраивались под настроение Дана. Если он был в приподнятом настроении, в комнате звенел смех, если хандрил – они читали или занимались рукоделием в почтительном молчании, пока их смиренное терпение не развеивало его угрюмость, а если его донимала боль, они наклонялись над ним, «точно два ангелочка» (по его собственным словам). Джози он часто называл «маменькой», Бесс же так и осталась «принцессой», причем к двум кузинам он относился неодинаково. Джози иногда докучала ему своей заботливостью – длинными пьесами, которые любила читать вслух, и материнской воркотней, когда он нарушал предписания врача: дело в том, что ее так восхищала ситуация, когда венец творения находится у нее в руках, что, покорись он, она правила бы им железной рукой. Что до Бесс, Дан никогда не выказывал ни раздражения, ни нетерпения, когда она нежно ему пеняла, слушался ее с первого слова, старался, как мог, в ее присутствии показать себя с лучшей стороны и проявлял такой интерес к ее творчеству, что мог часами лежать и смотреть на нее, не уставая; при этом Джози читала ему со всем присущим ей мастерством, а он и не слышал.

Наблюдавшая за этим миссис Джо прозвала их «Уна и лев»^[112], и это прозвание очень им подходило, хотя гриву льва обрили почти наголо, а Уна не пыталась накинуть на него ошейник. Старшие дамы участвовали в процессе лечения – приносили лакомства и исполняли все желания больного, – но у миссис Мег было много хлопот по дому, миссис Эми готовилась к поездке в Европу, намеченной на весну, а миссис Джо опять засасывал «водоворот», ибо за бурными домашними событиями она, как это ни печально, опаздывала сдать рукопись. Она сидела за письменным столом, перекладывая бумаги или задумчиво покусывая перо в ожидании, когда на нее снизойдет божественное вдохновение, но часто ей случалось забыть про вымышленных героев и героинь, потому что она увлекалась изучением сидевших перед ней живых моделей – а потому по случайным взглядам, словам и жестам распознала романтические настроения, которых больше никто не заметил.

Портьеру, разделявшую комнаты, обычно отдергивали в сторону, поэтому группу в застекленном эркере было видно хорошо: с одной стороны – Бесс в серой блузе, возится с инструментами, с другой – Джози, у нее в руках книга, а между ними, на просторной кушетке, лежит, подпертый множеством подушек, Дан в разноцветном восточном халате – подарок мистера Лори, который больной носил, к большому удовольствию девочек, хотя сам предпочитал свою привычную куртку, «у нее нет этого проклятого хвоста, на который вечно наступаешь». Дан был обращен лицом к комнате миссис Джо, однако, похоже, совсем ее не видел – глаза его были прикованы к стройной фигурке: блеклый свет зимнего солнца озарял золотистую головку и изящные руки, ловко формовавшие глину. Джози было почти не видно – она яростно раскачивалась в кресле-качалке у изголовья кушетки, и тишину, как правило, нарушало лишь журчание ее девичьего голоса – за исключением тех моментов, когда вспыхивал неожиданный спор по поводу главы книги или головы буйвола.

Что-то в больших глазах, которые казались больше и чернее обычного на бледном исхудалом лице и не отрывались от единственного предмета, постепенно начало завораживать миссис Джо, и она стала внимательно отслеживать все перемены их выражения. Было видно, что Дан не следит за развитием сюжета и часто забывает рассмеяться или вскрикнуть в забавные или волнительные моменты. Иногда глаза глядели нежно и тоскливо – и наблюдательница радовалась тому, что ни одна из барышень не способна перехватить этот опасный взгляд: стоило им заговорить, Дан его прятал; иногда они полыхали пламенем, лицо попеременно то краснело, то бледнело, несмотря на попытки скрыть это за нетерпеливым жестом или движением головы; но чаще всего взгляд был хмурым, печальным и суровым, как будто угрюмые глаза следили из темницы за неким запретным светом или развлечением. Выражение это появлялось у Дана на лице так часто, что вызывало тревогу у миссис Джо, ей очень хотелось пойти и спросить, что за горькое воспоминание омрачает ему эти тихие часы. Она знала, что преступление и последовавшее за ним наказание тяжким грузом лежат на его совести, но ведь юность, время и новые надежды способны даровать утешение, и поставленное тюрьмой клеймо постепенно перестает так уж сильно саднить. Порой уныние отступало и вроде бы проходило совсем – когда Дан перешучивался с мальчиками, беседовал со старыми друзьями или радовался поездке по снегу, которую предпринимали в погожий день. Отчего же тени так часто сгущались в обществе этих невинных, расположенных к нему девушек? Они, похоже, ничего не замечали, и стоило хоть одной из них взглянуть на него или заговорить, на лице его солнечным лучом, прорвавшимся сквозь тучи, загоралась ответная улыбка. Миссис Джо продолжала наблюдать, догадываться, делать открытия – пока случайное происшествие не подтвердило небезосновательности ее страхов.

Однажды Джози ушла по делу, а Бесс, уставшая от работы, предложила занять ее место, если Дан хочет послушать чтение.

– Хочу. На мой вкус, ты читаешь лучше, чем Джо, – она так торопится, что в глупой моей голове все перемешивается и она начинает болеть. Ты только ей не говори, она такая славная, такая умница, что сидит тут с таким медведем, как я.

Для Бесс была подготовлена улыбка, когда она подошла к столу за новой книгой – предыдущую как раз дочитали.

– Никакой ты не медведь, мы считаем, что ты ужасно хороший и терпеливый. Мама говорит, мужчине всегда тяжело в заточении – а уж тебе и подавно, ты же привык к свободе.

Если бы Бесс не просматривала заголовки книг, то заметила бы, как съежился Дан – последние ее слова его будто ударили. Он не ответил, но другие глаза увидели и осознали, почему он выглядит так, будто отдал бы все, чтобы сейчас вскочить и умчаться вверх по склону холма – так он делал раньше, когда тяга к вольной жизни становилась непереносимой. Тронутая этим внезапным порывом, миссис Джо подхватила рабочую корзинку и перебралась к своим соседям из опасений, что может потребоваться громоотвод: Дан выглядел как грозовая туча.

– Что будем читать, тетушка? Дану, похоже, все равно. Вы знаете его вкусы – посоветуйте что-нибудь спокойное, милое и короткое. Джози скоро вернется, – попросила Бесс, продолжая перебирать книги, наваленные кучей в середине стола.

Прежде чем миссис Джо успела ответить, Дан вытащил из-под подушки потрепанный томик и, протянув его Бесс, сказал:

– Почитай, пожалуйста, отсюда. Текст короткий и милый – мне он очень нравится.

Книга открылась на нужном месте – похоже, третий рассказ перечитывали особенно часто, – и Бесс улыбнулась, разглядев его название.

– Ого, Дан, вот уж не думала, что тебе понравится эта романтическая немецкая повесть. Там есть про сражения, но, если я правильно помню, она страшно сентиментальная.

– Знаю, но я так редко читаю художественные книги, что для меня чем проще – тем лучше. Иногда под рукой вовсе нет ничего другого – я, кажется, уже выучил ее наизусть, и мне никогда не надоедают эти бойцы-герои, негодяи, ангелы и прекрасные дамы. Вот, прочитай сама «Рыцаря Ауслауг»^[113] – тебе наверняка понравится. Эдвальд, на мой вкус, недостаточно крепок, зато Фродо – просто класс, а дух с золотыми волосами всегда напоминал мне про тебя.

Слушая слова Дана, миссис Джо переместилась туда, где могла видеть его отражение в зеркале, Бесс же села напротив него и произнесла, подняв руки, чтобы заново завязать ленточку, державшую копну густых мягких кудрей у нее на затылке:

– Надеюсь, Ауслауг ее волосы не докучали так, как мне мои – вечно они рассыпаются. Я сейчас.

– Не завязывай, пожалуйста, оставь как есть. Мне очень нравится смотреть, как они блестят. У тебя голова отдохнет, и это так хорошо вписывается в историю, Златовласка! – попросил Дан, вспомнив ее детское прозвище; сейчас он куда сильнее походил на себя самого в детские годы, чем все последнее время.

Бесс рассмеялась, встряхнула изумительными волосами и начала читать, радуясь возможности ненадолго спрятать лицо: дело в том, что комплименты всегда смущали ее, вне зависимости от того, кто их произносил. Дан внимательно слушал, а миссис Джо – ее глаза то и дело перебегали с иголки на зеркало – видела, не поворачиваясь, что он впивает каждое слово, будто усматривая в нем куда больше смысла, чем другие. Лицо его изумительно просветлело, и вскоре на нем появилось то самое выражение, которое появлялось всякий раз, когда славное или отважное деяние затрагивало лучшие струны его души. Звучала очаровательная история Фуке о рыцаре Фродо и прекрасной дочери Сигурда, то ли девушке, то ли духе, которая являлась возлюбленному в минуты опасностей и испытаний и в часы радости и побед – она указывала ему путь и оберегала от бед, наполняла его мужеством, благородством и правдолюбием, вела на ратные подвиги, склоняла к самопожертвованию ради любимых, заставляла преодолевать себя – для этого довольно было блеска ее золотых волос, которые сияли перед ним на поле брани, в мечтах и в опасностях, днем и ночью, – а после смерти он воссоединился с дивным духом, который ждал его, дабы принять и вознаградить.

Из всех историй в книге именно эту последнюю Дан, судя по всему, любил сильнее всего, и даже миссис Джо удивилась тому, что он смог уловить нравственный посыл сквозь утонченную образность и возвышенный язык. Впрочем, вглядываясь и вслушиваясь, она вспомнила, что в душе Дана всегда таились сентиментальность и утонченность, точно золотая жила в камне: именно поэтому он умел распознать и оценить оттенки цвета на лепестках, грацию животного, мягкосердечие женщины, героизм мужчины и все те нежные узы, что связывают одно сердце с другим, – вот только выказывать это не спешил, ибо не знал слов, которыми можно было бы выразить предпочтения и устремления, унаследованные от матери. Душевные и телесные страдания смирили самые сильные его страсти, а атмосфера сочувствия и любви, окружавшая его ныне, очистила и согрела сердце – и он взалкал пищи, которой так долго не хотел и не получал. Это было слишком очевидно написано на его необычайно выразительном лице: полагая, что никто не видит, он позволил ему отразить томление по красоте, покою и счастью, которые для него воплощались в сидевшей перед ним невинной, прекрасной девушке.

Постигнув этот печальный, но совершенно естественный факт, миссис Джо почувствовала укол в сердце, ибо понимала всю безнадежность подобного томления: девственно-белая Бесс и запятнанный грехом Дан были так же далеки друг от друга, как свет и тьма. Юную девушку не тревожили подобные мысли – это было явственно видно по ее полной безмятежности. Но много ли пройдет времени, прежде чем красноречивые взгляды раскроют ей правду? И каким это станет разочарованием для Дана, каким сокрушением для Бесс, которая столь же невозмутима, возвышенна и чиста, как ее мрамор, и любые мысли о любви гонит от себя с девической скромностью!

«Как все это тяжело для моего бедного мальчика! Как могу я развеять этот сон и отобрать у него тягу к добру, которую он совсем недавно начал испытывать? Когда милые мои мальчики найдут себе место в жизни, ни за что я больше не соглашусь воспитывать других, ибо тут какое хочешь сердце разобьется, я больше не выдержу», – подумала миссис Джо, вшив подкладку в рукав пальто Тедди задом наперед – так озадачила и расстроила ее эта новая катастрофа.

Рассказ скоро дочитали, и, когда Бесс откинула волосы назад, Дан с мальчишеским напором спросил:

– Ну как, понравилось?

– Да, очень мило, и я поняла, в чем его смысл. Но «Ундина»^[114] все равно нравится мне больше.

– Конечно, там все будто про тебя: лилии, жемчуга, души и чистая вода. Я раньше любил «Синтрама», но пристрастился к этому, когда… кхм… от меня в какой-то момент отвернулась удача. Он мне сильно помог, потому что он такой воодушевляющий и, как бы это сказать, с духовным смыслом.

Бесс широко открыла голубые глаза, удивленная тем, что Дану может понравиться что-то «духовное», а потом лишь кивнула и ответила:

– Тут есть симпатичные стишки, можно положить их на музыку.

Дан рассмеялся:

– Последний я иногда пел на закате, а мелодию сам придумал:

Слушая небесный хор,

Обратив свой светлый взор

На живой и чистый свет,

Помни, рыцарь, свой обет!

– Я видел этот свет, – добавил он чуть слышно, взглянув на солнечный луч, танцевавший на стене.

– Сейчас тебе больше вот это подходит. – И, спеша порадовать его своей заинтересованностью, Бесс прочитала своим мягким голосом:

Раны, о рыцарь, скорей залечи,

Силы, вернитесь в тело!

И снова в бой,

Отважный герой,

Вперед, за правое дело!

– Я не герой и никогда им не буду, да и «правое дело» – это не про меня. Ну да ничего страшного, почитай мне газету, пожалуйста. Я после этого удара по голове стал совсем глупым.

Дан говорил мягко, но свет на лице его погас, он беспокойно ворочался, как будто в шелковых подушках торчали шипы. Заметив, что настроение его переменилось, Бесс тихонько отложила книгу, взяла газету и стала просматривать колонки в поисках чего-нибудь подходящего.

– Про финансовый рынок тебе неинтересно, это я знаю, про музыку тоже. Вот тут про убийство – тебе раньше нравилось. Почитать? Один человек убил другого…

– Нет!

Одно-единственное слово, но оно прожгло миссис Джо огнем, и в первый момент она даже боялась смотреть в раскрывшее тайну Дана зеркало. А когда взглянула, он лежал неподвижно, закрыв глаза рукой, а Бесс безмятежно читала новости из мира искусств, вот только слушатель не разбирал ни слова. Ощущая себя вором, похитившим нечто очень ценное, миссис Джо скользнула обратно в свой кабинет, а вскоре туда же явилась и Бесс – доложить, что Дан крепко спит.

Отправив племянницу домой и приняв твердое решение допускать ее сюда как можно реже, матушка Баэр целый час старательно размышляла, глядя на багряный закат, а когда звук из соседней комнаты призвал ее туда, она обнаружила, что притворный сон превратился в настоящий: Дан дышал тяжело, на щеках рдели пятна, на широкой груди покоился стиснутый кулак. Переполненная большего, чем когда-либо, сострадания, она придвинула к дивану стульчик, пытаясь понять, как выпутываться из этого затруднения, – и тут рука спящего соскользнула вниз, порвав шнурок, обвивавший шею. По полу покатился маленький футлярчик.

Миссис Джо подобрала его и, поскольку Дан не проснулся, сидела, разглядывая, гадая, какое внутри спрятано сокровище: футлярчик был индейской работы, а порвавшийся шнурок – сплетен из трав, светло-желтый, с приятным запахом.

«Не буду я больше лезть в душу этому бедняге. Починю шнурок, повешу на место – он и не узнает, что я видела его талисман».

С этой мыслью она перевернула футлярчик, чтобы рассмотреть повреждения, – и на колени ей выпала карточка. Это была фотография, вырезанная, чтобы уместиться внутрь, внизу на ней стояла надпись: «Моя Ауслауг». В первый миг миссис Джо показалось, что это ее изображение – такие были у всех мальчиков, – но когда слетела покрывавшая портрет тонкая бумага, она поняла, что это фотография Бесс, которую Деми сделал в тот памятный счастливый летний день. Никаких сомнений не осталось, миссис Джо со вздохом положила фотографию на место и собиралась вернуть Дану на грудь, чтобы не выдать себя ни единым стежком, но, нагнувшись над ним, увидела, что он смотрит на нее в упор, причем выражение его лица поразило ее сильнее, чем все те странные гримасы, которые она видела раньше на этом переменчивом челе.

– Рука твоя соскользнула, и эта штука упала. Я собиралась положить на место, – объяснила миссис Джо, чувствуя себя нашкодившим ребенком, которого поймали с поличным.

– Вы видели карточку?

– Да.

– Знаете теперь, какой я дурак?

– Да, Дан, и я так расстроена…

– За меня не переживайте. Все в порядке, я даже рад, что вы узнали, хотя сам и не собирался говорить. Понятное дело, это всего лишь моя дикая фантазия, ничего из этого никогда не выйдет. Я и не мечтал. Господи, да чем этот ангелочек может для меня быть, кроме того, чем уже стал – этакой мечтой обо всем, что есть хорошего и прекрасного?

Миссис Джо, которого тихая покорность в его взгляде и тоне тронула сильнее любого страстного пыла, произнесла лишь, глядя на него с несказанным сочувствием:

– Да, это тяжело, дружок, но по-другому быть не может. Ты достаточно мудр и отважен, чтобы это понимать, так что пусть эта тайна останется между нами.

– В этом я клянусь! Не выдам ни словом, ни взглядом. Никто ни о чем не догадывается, а если никому от этого не хуже, что дурного в том, что я это храню и утешаюсь этой дивной фантазией? Только она и помогла мне сохранить рассудок в этом проклятом месте!

Лицо Дана оживилось, он спрятал потертый футлярчик, словно говоря, что никому не позволит его отобрать. Стремясь узнать все до конца прежде, чем обратиться к нему с советом или утешением, миссис Джо негромко произнесла:

– Храни его, а мне расскажи подробнее про свою «фантазию». Раз уж я случайно раскрыла твою тайну, поведай, с чего все началось и как я могу облегчить твое бремя.

– Вы будете смеяться, но мне все равно. Вы же всегда выведывали наши секреты и помогали с ними разобраться. Сами знаете, книги меня никогда не интересовали, но в этом узилище, где меня терзал дьявол, нужно было как-то удерживаться от помешательства, а потому я прочел обе книги, которые вы мне дали. В одной не понимал ни слова, пока тот добрый старик не показал, как ее нужно читать, зато вторая – вот эта – стала настоящим утешением. И позабавить могла, и звучала мило, прямо как стихи. Мне нравились все рассказы, но больше всего «Синтрам». Вон, глядите, как страницы истрепались! А потом я дочитал до этого, а в нем будто бы отражалась эта другая счастливая часть моей жизни, последнее лето здесь.

Дан осекся, слова замерли на губах, а потом, после протяжного вздоха, продолжил – казалось, ему трудно делиться глупой романтической сказкой про девушку, фотографию и наивную историю, придуманную там, во мраке узилища, которое было для него страшнее Дантова ада – пока тот не обрел свою Беатриче^[115].

– Спать я не мог, нужно было о чем-то думать, вот я и воображал себе, что я – Фолько, и различал сияние волос Ауслауг в закатном блеске на стене, в луче фонаря стражника, в первом свете утренней зари. Потолок в камере был высокий. Мне виден был кусочек неба, иногда на нем появлялась звезда, и она была ничем не хуже лица. Мне очень дорог был этот клочок лазури, и когда на него набегало белое облако, мне казалось, что в мире нет ничего прекраснее. Я, похоже, совсем ума лишился, но эти мысли и видения помогали мне держаться, и для меня они были истинной правдой, я не мог от них отказаться. Милая блистающая головка, белое платье, глаза, как звезды, и нежная тихая повадка, которая возвышала ее надо мной, точно луну в небе. Не отбирайте у меня это! Да, это всего лишь фантазия, но каждому мужчине нужно что-то любить, а мне милее любить такой вот дух, чем любую из обычных девушек, которым я, может, и интересен.

Тихое отчаяние в голосе Дана ножом вонзалось в сердце миссис Джо, но, поскольку надежды не было, она ее и не подавала. При этом она чувствовала, что он прав и что эта несчастная привязанность способна возвысить и очистить его, как ничто другое. Редкая женщина согласилась бы сейчас выйти за Дана, а та, что согласилась, не помогла, а помешала бы в той борьбе, которой для него всегда будет жизнь; легче в одиночестве сойти в могилу, чем стать таким, каким, как подозревала миссис Джо, был его отец – беспринципным роковым красавцем, оставившим за собой не одно разбитое сердце.

– Да, Дан, будет правильно, если ты сохранишь эту невинную фантазию – тем более что она способна помочь и утешить – до тех пор, пока тебе не выпадет настоящее и досягаемое счастье. Хотела бы я дать тебе надежду, но мы с тобой оба знаем, что отец бережет это милое дитя как зеницу ока, а мать гордится им до глубины души, так что, даже если появится совершенно безупречный возлюбленный, вряд ли они сочтут его достойным своей дочери. Пусть она останется для тебя яркой звездой в небесной выси, пусть ведет тебя по жизни и укрепляет твою веру в Небеса.

Тут миссис Джо осеклась; так жестоко ей казалось сокрушать слабую надежду, светившуюся в глазах Дана, что, подумав о его тяжкой жизни и одиноком будущем, она не смогла и дальше читать нравоучения. И это решение оказалось мудрым, потому что ее искреннее участие смягчило тяжесть потери, и Дан очень скоро заговорил вновь, и в голосе его звучала мужественная готовность принять неизбежное; миссис Джо стало ясно, что он честно предпринимает усилия отказаться от всех надежд, удовольствовавшись бледной тенью того, что для кого-то другого могло бы предстать счастливой возможностью.

Их разговор в сумерках оказался долгим и серьезным; вторая тайна связала их даже крепче, чем первая, ибо не было в ней ни позора, ни греха – только нежная боль и долготерпение, способные превратить в святого или героя человека куда более испорченного, чем бедный наш Дан. Когда наконец они встали, услышав призыв колокольчика, закатное пламя уже угасло и в зимнем небе сияла над заснеженным миром единственная звезда – крупная, нежная и чистая. Приостановившись у окна, прежде чем опустить штору, миссис Джо бодро произнесла:

– Иди посмотри, как прекрасна вечерняя звезда, раз уж ты так ее любишь. – И когда Дан встал у нее за спиной, высокий и бледный, призрак прежнего себя, она тихо прибавила: – И запомни, дружок, пусть прекрасная дева тебе и заказана, твой старый друг всегда рядом – он будет любить, верить и молиться за тебя.

На сей раз ей воздалось сполна, и хотя она никогда не ждала награды за свои заботы и тревоги, награда была ей дарована, когда сильная рука Дана обвила ее талию и он произнес голосом, давшим ей понять, что труды ее не пропали даром, она успела выхватить этот уголек из пламени:

– Этого я никогда не забуду, ведь друг этот спас мою душу, так что теперь я дерзаю поднять глаза к небу и произнести: «Благослови ее, Господи!»