Глава тринадцатая. Нат и Новый год

– От Эмиля я пока вестей не жду, Нат пишет регулярно, а вот где Дан? После его отъезда всего три послания. Он, с его-то энергией, уже мог бы скупить все фермы в Канзасе, – заметила однажды утром миссис Джо, когда принесли почту, но ни на открытке, ни на конверте опять не оказалось размашистого почерка Дана.

– Ты же знаешь, он пишет редко: сделает дело – и приедет домой. Похоже, для него месяцы и годы не имеют значения; полагаю, он бродит где-то в глуши, позабыв о времени, – ответил мистер Баэр, внимательно читавший одно из длинных писем Ната из Лейпцига.

– Да, но он обещал сообщать мне о своих успехах, а Дан, если есть возможность, всегда держит слово. Боюсь, с ним что-то неладно.

И миссис Джо, чтобы утешиться, погладила по голове Дона, который подошел, услышав имя хозяина, и поднял на нее свои глаза, полные почти человеческих ума и тоски.

– Не волнуйся, мумуля, с этим ничего не случится. Явится, как миленький, возникнет в один прекрасный день на пороге: в одном кармане – золотоносная шахта, в другом – прерия, а сам бодрый как огурчик, – пообещал Тед, которому очень не хотелось возвращать Окту законному владельцу.

– Может, он отправился в Монтану и передумал заводить ферму. Мне показалось, ему больше нравится среди индейцев. – Роб, помогавший маме с корреспонденцией, заодно помог ей рассеять тревоги.

– Всей душой на это надеюсь, потому что так для него лучше. Вот только я убеждена: он рассказал бы нам о перемене планов, да и за деньгами бы прислал тоже. Нет, нутром чую: что-то не так, – заявила миссис Джо, похожая в своем утреннем чепце на величественную судьбу.

– Значит, мы скоро об этом услышим. Дурные вести не лежат на месте. Не расстраивайся раньше времени, Джо, лучше послушай, какой молодец у нас Нат. Я понятия не имел, что у него найдутся иные интересы, кроме музыки. Мой добрый приятель Баумгартен помог ему освоиться, и все будет хорошо, если он не потеряет головы. Славный он паренек, вот только неопытный, а Лейпциг для человека беспечного полон ловушек. Да поможет ему Бог!

И профессор зачитал восторженный рассказ Ната о музыкальных и литературных вечерах, которые он посетил, о красоте оперы, доброте его новых друзей, радостях обучения под руководством такого педагога, как Бергман, надеждах на стремительный профессиональный рост и бесконечной благодарности тем, кто открыл перед ним этот зачарованный мир.

– Да, вот это утешает и обнадеживает. Я еще до того, как Нат уехал, подозревала, что у него есть скрытые таланты: он настоящий мужчина и строит такие прекрасные планы, – довольным голосом произнесла миссис Джо.

– Посмотрим. Урок он, вне всякого сомнения, получит, – и это пойдет ему на пользу. В юности такое происходит со всеми. Надеюсь, наш школяр с честью пройдет испытание, – с мудрой улыбкой отвечал профессор, вспомнив собственные студенческие деньки в Германии.

Он оказался прав: жизнь уже преподавала Нату уроки, причем со стремительностью, которая сильно удивила бы его оставшихся дома друзей. Мужские задатки, так радовавшие миссис Джо, развивались в неожиданном направлении, и тихоня Нат погрузился в наиболее безобидные развлечения, доступные в оживленном городе, с пылом неопытного юнца, впервые почувствовавшего вкус удовольствий. Полная свобода и ощущение самостоятельности были упоительны, ибо бесчисленные благодеяния начинали казаться ему бременем, хотелось встать на собственные ноги и найти свой путь в жизни. Здесь никому не было ведомо его прошлое; обладая обширным гардеробом, значительной суммой на счету и обучаясь у лучшего преподавателя в Лейпциге, он дебютировал в роли юного джентльмена-музыканта, а в свет его вывели всеми уважаемый профессор Баэр и богатый мистер Лоренс – у последнего было множество друзей, готовых распахнуть свои двери перед его протеже. Благодаря таким рекомендациям, свободному владению немецким, скромным манерам и безусловному таланту, новоприбывший юноша был встречен с исключительной сердечностью и незамедлительно введен в круг, доступа в который безуспешно добивались многие честолюбивые молодые люди.

Все это несколько вскружило Нату голову; и вот, сидя в блеске огней оперного театра, беседуя с дамами на великосветском приеме или порхая в танце с дочерью знаменитого профессора (он при этом пытался вообразить, что это Дейзи), Нат часто задумывался, неужели этот жизнерадостный молодой человек и есть тот самый бедный, бездомный уличный музыкант, который некогда высадился под дождем из дилижанса у ворот Пламфилда. Сердце у него было верное, побуждения благие, амбиции возвышенные; однако слабость его натуры проявилась во всей полноте, тщеславие сбило с толку, удовольствия опьянили, и на какое-то время он забыл обо всем, кроме радостей новой прелестной жизни. Не желая сознательно никого обманывать, он, однако, не развеивал представлений о том, что он – отпрыск благородного семейства с большими видами на будущее; ему случалось похваляться богатством и влиятельностью мистера Лори, славой профессора Баэра, авторитетом колледжа, в котором он получил образование. Сентиментальные фрейлейн с удовольствием слушали про миссис Джо, книги которой успели прочесть, а исполненным симпатии маменькам он повествовал об очаровании и добродетелях своей ненаглядной Mädchen. Эта мальчишеская похвальба и невинное самолюбование перетолковывались сплетниками, Нат представал весьма значимым человеком – к собственному его удивлению, удовлетворению и отчасти – стыду.

В итоге ему пришлось пожать горькие плоды своего тщеславия, ибо, поняв, что его считают представителем высшего класса, он скоро пришел к мысли, что не может жить на скромной квартире, которую выбрал поначалу, не может вести тихую, сосредоточенную на учебе жизнь, которую для него замышляли. Он познакомился с другими студентами, с молодыми офицерами и всевозможными прожигателями жизни – ему льстило, что в их обществе ему рады; разумеется, подобные удовольствия были затратными, и Нат часто ощущал уколы совести. Тем не менее он поддался искушению и снял более дорогое жилье на более модной улице, оставив добрую фрау Тецель горевать о потере, а свою соседку-художницу, фрейлейн Фогельштайн, покачивать седыми локонами и предрекать, что он еще вернется, погрустневшим и помудревшим.

Деньги, выделенные ему на расходы и незамысловатые удовольствия, которые не мешали бы учебе, Нату представлялись целым состоянием, хотя их в его распоряжении было меньше, чем поначалу предлагал щедрый мистер Лоренс. Профессор Баэр с обычной своей мудростью предписал ему проявить благоразумие, ибо Нат не обучен обращению с деньгами, а славный профессор знал, в какие искусы способен ввести набитый кошелек в этом возрасте, когда удовольствия ценятся столь высоко. Нат от души наслаждался своей изящной квартиркой и безрассудно пополнял ее все новыми предметами роскоши. Музыку он любил и никогда не пропускал занятий, а вот часы, предназначавшиеся для самостоятельной работы, слишком часто уходили на посещение театров, балов, пивных или клубов – в этом не было ничего дурного, кроме растраты бесценного времени и средств, Нату не принадлежавших. Подлинных пороков у Ната не было, и досуг он проводил так, как подобает порядочному человеку, – пока. Однако в нем постепенно наметилась перемена к худшему, – он сам это чувствовал. Первые шаги по усыпанной цветами дороге вели его не вверх, а вниз, а постоянное беспокойство, что он не оправдывает возложенных на него надежд, заставляло Ната в те немногие спокойные часы, которые он проводил наедине с собой, терзаться мыслью, что с ним что-то не так, хотя он и живет в подлинном водовороте удовольствий.

– Еще месяц – и я остепенюсь, – повторял он себе снова и снова, оправдывая отсрочку тем, что все здесь ему в новинку, что оставшиеся дома друзья хотели, чтобы он был счастлив, что в обществе он приобретает необходимый лоск. Но месяцы улетали, вырваться становилось все труднее; его неизбежно затягивало обратно, а плыть по течению было настолько легко, что Нат неизменно оттягивал тягостный день. На смену зимним забавам пришли более здоровые летние развлечения – оказалось, что обходятся они еще дороже; дело в том, что гостеприимные дамы ожидали от него взаимности: кареты, букеты, билеты в театр и прочие мелкие расходы, без которых молодому человеку не обойтись в подобных обстоятельствах, стремительно истощали его банковский счет, который поначалу казался неисчерпаемым. Во всем подражая мистеру Лори, Нат вел себя скромно и галантно и пользовался всеобщей любовью; сквозь новоприобретенные привычки и ужимки неизменно сквозили его природная честность и простота – они позволяли завоевать доверие и приязнь всех, кто его знал.

Была среди этих его знакомых некая располагающая к себе пожилая дама с музыкальной дочерью – из добропорядочной, но обедневшей семьи; дама очень хотела выдать вышеупомянутую дочь за состоятельного человека. Безыскусные выдумки Ната касательно его связей и видов на будущее очаровали высокородную фрау, а его музыкальные способности и обаятельные манеры – сентиментальную Минну. Их тихая гостиная убаюкивала Ната домашним покоем, когда он уставал от развлечений, а нежные голубые глаза милой барышни всегда светились радостью, когда он приходил, огорчением, когда он удалялся, и восхищением, когда он играл для нее, так что не посещать это приятное место у него не получалось. Он не имел в виду ничего дурного и не предчувствовал никакой опасности, ибо поделился с фрау мамой своей тайной: он обручен. Словом, он посещал этот дом снова и снова, не имея ни малейшего понятия о том, какие амбициозные планы лелеет пожилая дама, не сознавая, какие угрозы таит в себе расположение молодой романтичной немки. А когда стало ясно, что для нее не обойдется без душевных терзаний, а для него – без угрызений совести, было уже слишком поздно.

Разумеется, некоторые отголоски этих новых и приятных впечатлений проникли в пространные письма, которые Нат старательно писал каждую неделю – тут не могли помешать ни развлечения, ни работа, ни усталость; Дейзи радовалась его счастью и успехам, мальчики посмеивались при мысли, что «старина Певун заделался светским человеком», старшие же только хмурились и обменивались такими словами:

– Все развивается слишком быстро, его нужно предостеречь, иначе недалеко до беды.

Впрочем, мистер Лори постановил следующее:

– Да ладно, пусть порезвится; слишком долго он жил под спудом и в зависимости от других. Денег у него не так много, особых бед не натворишь, а в том, что он не залезет в долги, я уверен. Он слишком робок и честен, чтобы дойти до безрассудства. Он впервые почувствовал вкус свободы – пусть порадуется, потом будет только усерднее трудиться. Уж я-то это знаю – и уверен в своей правоте.

Предостережения прозвучали, но чрезвычайно мягкие, и добрые друзья с нетерпением ждали рассказов о добросовестной учебе, а не о «прекрасном времяпрепровождении». Верное сердечко Дейзи порой сжималось, когда она думала, не похитит ли у нее ее Ната одна из этих обворожительных Минн, Хильдегард или Лотхен, которых он так часто упоминал; однако вопросов ему не задавала, писала в ровном и бодром тоне и вотще искала хоть какие-то признаки перемен в письмах, зачитанных почти до дыр.

Месяцы сменяли друг друга, пришла новогодняя пора с ее подарками, благопожеланиями и искрометными празднествами. Ожидалось, что Нат повеселится от души – поначалу так оно и было; немецкое Рождество – обворожительное зрелище. Однако ему пришлось заплатить высокую цену за то, с каким самозабвением он предавался веселью в праздничную неделю: счет ему предъявили в канун Нового года. Казалось, все эти сюрпризы подготовила некая злокозненная фея: они оказались крайне неприятными и изменили все вокруг, точно по волшебству, превратив его радостный мирок в пустыню отчаяния с той же стремительностью, с какой это происходит в сцене преображения в рождественской пантомиме.

Первый сюрприз ждал его утром, когда, должным образом вооружившись дорогими букетами и бонбоньерками, он отправился поблагодарить Минну и ее матушку за подтяжки, вышитые незабудками, и шелковые носки, связанные ловкими пальцами пожилой дамы, – их он в то утро обнаружил у себя на столе. Фрау мама приняла его благосклонно, однако, когда он спросил о дочери, благородная дама задала ему прямой вопрос о том, каковы его намерения, – добавив, что ушей ее достигли некие слухи, которые требовали, чтобы он либо немедленно объяснился, либо больше не приходил, ибо нельзя смущать душевный покой Минны.

Трудно представить себе человека более ошеломленного, чем Нат в тот миг, когда он услышал это неожиданное требование. Он слишком поздно осознал, что галантность в американском духе ввела безыскусную девушку в заблуждение и теперь может превратиться в страшное оружие в руках слишком искушенной маменьки – если та решит пустить его в ход. Спасти могла одна лишь чистая правда, и Нату хватило честности и достоинства ее выложить. Воспоследовала печальная сцена: Нату пришлось отречься от напускного блеска, признаться, что он – всего лишь бедный студент, и смиренно попросить прощения за ту бездумную свободу, с которой он наслаждался их слишком доверчивым гостеприимством. Если у него еще и оставались какие-то сомнения по поводу побуждений и желаний фрау Шомбург, они быстро рассеялись при виде ее искреннего разочарования, пылких упреков и презрения, с которым она выставила его за дверь, едва лишь рухнули ее дивные воздушные замки.

Искренность раскаяния Ната слегка ее смягчила, и она позволила ему напоследок переговорить с Минной – та подслушивала через замочную скважину и явилась, утопая в слезах, чтобы тут же упасть Нату на грудь, причитая:

– Ах, ненаглядный мой, никогда я тебя не забуду, пусть сердце мое и разбито!

Это было хуже всяких упреков, ибо взрослая дама тоже ударилась в слезы, и только после длительных немецких охов и излияний Нату удалось сбежать – чувствовал он себя при этом вторым Вертером; что до покинутой Лотты^[73], она осталась утешаться бонбонками, а ее маменька – более ценными подарками.

Второй сюрприз настиг его за обедом у профессора Баумгартена. Утренняя сцена и так лишила Ната аппетита, но тут он и вовсе пал духом, когда однокурсник радостно сообщил ему, что в ближайшее время едет в Америку и видит свой приятный долг в том, чтобы посетить «славного герра профессора Бхаера» и рассказать, как весело его протеже проводит время в Лейпциге. Сердце у Ната остановилось – он представил себе, какое эти цветистые рассказы произведут впечатление в Пламфилде: да, он никого сознательно не обманывал, однако о многом попросту не писал; а когда Карлсен добавил, дружески подмигнув, что о предстоящей помолвке красотки Минны и его «сердечного друга» он упомянет не более чем намеком, Нату осталось только пожелать, чтобы этот не к месту пришедшийся «сердечный друг» опустился на дно морское еще до того, как попадет в Пламфилд и сокрушит все его надежды, в подробностях поведав о том, как он впустую растратил зиму. Собравшись с мыслями, он упредил Карлсена – льстя себя надеждой, что сделал это с коварством Мефистофеля, – и настолько запутанно объяснил ему дорогу, что добраться до профессора Баэра тот мог разве чудом. Обед для Ната был, разумеется, испорчен, и он ушел при первой возможности – удрученно блуждал по улицам и не испытывал ни малейшего желания отправиться в театр, а потом – на ужин в буйной компании. В утешение он несколько раз подал милостыню, осчастливил двух малышей имбирными пряниками в золотой фольге и выпил в одиночестве кружку пива, молча подняв тост в честь Дейзи и пожелав себе года лучшего, чем предыдущий.

Домой он вернулся нескоро, а там его ожидал третий сюрприз в виде целого вороха счетов – они обрушились на него снегопадом, погребли под лавиной отчаяния, угрызений совести и отвращения к самому себе. Счетов оказалось столько, а суммы выглядели столь значительными, что Нат пришел в ужас и отчаяние, ибо, как справедливо отметил мистер Баэр, цену деньгам он знал плохо. Чтобы оплатить счета, пришлось бы забрать из банка всё до последнего доллара – то есть на следующие полгода Нат оставался совсем без денег, если не напишет домой и не попросит еще. Но он, скорее, умер бы с голоду, и первым его побуждением стало попытать счастья за карточным столом – к этому его уже не раз толкали новые друзья. Но он дал мистеру Баэру слово не поддаваться этому губительному искушению и не собирался добавлять к длинному списку своих прегрешений еще одно. Брать в долг казалось немыслимым, побираться тоже. Что же делать? Ошеломительные счета необходимо оплатить, нужно продолжать занятия, иначе поездка его закончится бесславным провалом. При этом надо на что-то жить. Но как? Придавленный раскаянием за безрассудства последних месяцев, Нат слишком поздно понял, куда скатился, и много часов ходил взад-вперед по своим изысканным покоям, погружаясь в Трясину Отчаяния, и не было дружественной руки, чтобы вытащить его оттуда, – вернее, так ему казалось, пока не доставили почту и среди новых счетов не обнаружился замызганный в дороге конверт с американским штемпелем.

Ах, каким спасительным он оказался! С каким пылом читал Нат многие страницы, заполненные приязненными благопожеланиями от оставшихся дома! Каждый добавил по строчке, и при виде каждого знакомого имени глаза его затуманивались все сильнее – и наконец, прочитав: «Благослови тебя Бог, мой мальчик! Матушка Баэр», он не выдержал и, уронив голову на руки, оросил бумагу потоком горючих слез, выплакал душу и смыл мальчишеские грехи, лежавшие тяжким грузом на его совести.

– Милые, как они меня любят, как мне доверяют! И каким горьким разочарованием станут для них мои безрассудства! Нет, уж лучше я пойду играть на улице, как раньше, чем попрошу у них помощи! – воскликнул Нат, отирая слезы: он их стыдился, хотя и понимал их целительность.

Будущее представилось ему отчетливее: через море протянулась рука помощи, и Любовь, безотказный целитель, вытащила его из трясины и указала на узкие врата, за которыми лежало спасение. Перечитав письмо и страстно поцеловав один его уголок, где была нарисована маргаритка^[74], Нат почувствовал, что теперь у него хватит сил осмыслить и преодолеть даже самое худшее. Необходимо оплатить все счета, продать все пригодные для этого личные вещи, отказаться от дорогого жилья; а вернувшись к рачительной фрау Тецель, он найдет работу себе на прокорм – подрабатывают же многие другие студенты. Нужно расстаться с новыми друзьями, забыть о беззаботной жизни, перестать порхать мотыльком и занять место среди дождевых червей. Это – единственный способ поступить честно, хотя несчастному юноше и было нелегко совладать с мелочным тщеславием, отречься от радостей, столь дорогих молодости, осознать свое безрассудство и сойти с пьедестала, под которым ждали жалость, насмешки и забвение.

Нату пришлось призвать на помощь всю свою гордость и мужество, ибо человеком он был чувствительным, высоко ценил уважение и горько переживал неудачи: только врожденное презрение к бесчестности и обману удерживало его от того, чтобы воззвать о помощи или попытаться неким непорядочным образом скрыть свои прегрешения. Вечером он сидел в одиночестве, и ему с особой отчетливостью вспомнились слова мистера Баэра: он снова был маленьким мальчиком из Пламфилда и наказывал своего учителя, чтобы преподать урок самому себе после того, как робость заставила его солгать.

– Ему больше не придется из-за меня страдать, а я не буду увиливать, как последний глупец. Пойду расскажу все начистоту профессору Баумгартену и попрошу его совета. Проще встать перед дулом заряженной пушки, но иного пути нет. Потом распродам что могу, заплачу долги и вернусь туда, где мне место. Лучше быть честным нищим, чем галкой среди павлинов.

И Нат, несмотря на свое горе, улыбнулся, обводя взглядом свою элегантную комнатку и вспоминая, откуда он родом.

Он сдержал свое слово, как подобает мужчине, и испытал сильное облегчение, когда история его оказалась далеко не в новинку его педагогу: тот одобрил его план, мудро рассудив, что дисциплина пойдет юноше на пользу, великодушно предложил помощь и пообещал не сообщать своему другу Баэру о безрассудствах Ната, пока тот не поправит положение.

Первую неделю нового года наш блудный сын провел, с покаянной дотошностью претворяя в жизнь свой план; в день рождения он остался в одиночестве в тесной каморке под крышей в доме фрау Тецель, полностью лишившись всей прежней роскоши, – осталось лишь несколько непригодных к продаже подарочков от дородных дев, скорбевших по утраченному кавалеру. Друзья-мужчины высмеяли его, пожалели, а потом оставили в покое – за исключением одного-двух, щедро раскрывших для него свои кошельки и пообещавших не бросать в беде. Нату было одиноко, тяжело на сердце, он угрюмо сидел у маленького очага и вспоминал последний Новый год в Пламфилде, когда в этот самый час он танцевал с Дейзи.

Стук в дверь заставил его очнуться; небрежно бросив: «Herein»^[75], он стал гадать, кто ради него полез на такую высоту. Оказалось – добрая фрау: она гордо несла поднос, на котором стояли бутылка вина и изумительный торт, украшенный засахаренными сливами всех возможных оттенков и увенчанный свечками. Следом вошла фрейлейн Фогельштайн с розой в цветочном горшке – ее седые локоны развевались, а дружелюбное лицо так и сияло радостью; она воскликнула:

– Дорогой герр Блак, мы пришли вас поздравить и принесли пару подарочков в честь этого памятного дня. Желаем вам всего самого лучшего! И пусть в следующем году сбудутся все наилучшие пожелания ваших сердечных друзей!

– Да-да, дорогой герр, – прибавила фрау Тецель. – Откушайте kuchen^[76] – он приготовлен от всей души – и выпейте за здоровье далеких и милых этого доброго вина!

Позабавленный и тронутый добротой славных женщин, Нат поблагодарил обеих и попросил разделить с ним скромное пиршество. Они согласились с радостью, будучи дамами материнской складки и от души жалея прелестного юношу, о злоключениях которого знали, а потому решили оказать ему помощь по существу, присовокупив к этому добрые слова и заботу.

Слегка поколебавшись, фрау Тецель упомянула о своем знакомом, который вынужден был по болезни оставить место в оркестре второразрядного театра и с радостью предложил бы его Нату, если тот согласится на столь незавидную должность. Зардевшись и поигрывая розами, будто стеснительная барышня, добрая старушка Фогельштайн осведомилась, не согласится ли он на досуге давать уроки английского языка в школе для благородных девиц, где сама она преподавала живопись, присовокупив, что ему будет выплачиваться небольшое, но регулярное жалованье.

Нат с благодарностью согласился на оба предложения – принимать помощь от женщин ему казалось менее унизительно, чем от представителей собственного пола. Этих доходов хватит на скудное существование, а поденная музыкальная работа позволит продолжить учебу. Радуясь успеху своего нехитрого плана, доброжелательные соседки удалились, подбодрив его словами и рукопожатиями, – лица их засветились свойственным женщинам удовольствием, когда Нат запечатлел по поцелую на их увядших щеках – более ему было нечем отплатить за помощь и доброту.

Удивительно, насколько ярче показался ему мир после, ибо надежда бодрит сильнее вина, а добрые намерения – цветы столь же свежие, что и бутоны на розовом кусте, которые заполнили комнату дивным ароматом, когда Нат пробудил в ней эхо звуками милой старинной мелодии, обретя, как и всегда, утешение в музыке, которой пообещал отныне служить даже преданнее прежнего.