Глава двенадцатая. Дан и Рождество

А где был Дан? В тюрьме. Увы нашей миссис Джо! Как бы она терзалась, если бы знала, что пока в старом добром Пламе бушует рождественская радость, мальчик ее сидит один в узилище, пытаясь читать подаренную ею книжечку, но глаза ему то и дело застят горючие слезы, которых до того не могли у него исторгнуть никакие телесные тяготы, а сердце его исходит тоской по дому и по всему, что он утратил.

Да, Дан попал в тюрьму; он не стал взывать о помощи, а суровое испытание принял с немым отчаяньем индейца на костре; дело в том, что виной всему было его собственное прегрешение, пришлось принять горький урок, смиривший непокорный дух и научивший Дана властвовать собой.

Историю его падения можно рассказать в двух словах. Как оно часто бывает, все случилось в тот момент, когда его переполняли самые лучезарные надежды, благие намерения и мечты о лучшей жизни. В пути он познакомился с приятным молодым человеком и, естественным образом, проникся к нему интересом, поскольку Блэр ехал на ранчо в Канзас, к старшим братьям. В курительном вагоне играли в карты, и парнишка – ему едва исполнилось двадцать лет – прискучив долгой дорогой, садился за стол, не разбирая партнеров, ибо обладал живым характером и слегка опьянел от вольного воздуха Запада. Дан, памятуя о своем зароке, сам не играл, однако пристально следил за игроками и вскоре понял, что двое из них были шулерами и вознамерились обчистить юношу, тем более что тот легкомысленно показал им туго набитый бумажник. Дану была свойственна нежность к тем, кто слабее и моложе, а этот паренек чем-то напомнил ему Тедди; он присматривал за Блэром и посоветовал сторониться новых друзей. Разумеется, без всякого успеха; когда они заночевали в одном из больших городов, парнишка, несмотря на бдительность Дана, сбежал из гостиницы, куда тот предусмотрительно его отвел; узнав, кто увез Блэра, Дан отправился его искать – он называл себя идиотом за то, что лезет не в свое дело, но все же не мог бросить доверчивого юнца на произвол судьбы.

Он обнаружил его в сомнительном притоне, за карточным столом с теми двумя шулерами – они явно успели прикарманить его деньги; при виде Дана на встревоженном лице Блэра отразилось такое облегчение, что Дан без всяких слов понял: дело плохо, юноша слишком поздно распознал, что ему грозит.

– Я пока не могу уйти – я все проиграл; это не мои деньги, я обязан их вернуть, иначе не смогу смотреть в глаза братьям, – прошептал бедолага, когда Дан стал просить его бросить игру, чтобы не потерять последнее. Страх и стыд ввергли его в отчаяние, и он продолжал играть, уповая, что вернет вверенные ему деньги. При появлении Дана с его решительным лицом, зорким взглядом и бывалым видом шулеры насторожились, стали играть честно и позволили юноше немного отыграться; впрочем, у них не было намерения выпускать из когтей добычу, и, когда они увидели, что Дан стоит, точно часовой, у юноши за спиною, они обменялись угрожающими взглядами, которые означали: «Нужно убрать этого типа с дороги».

Дан это заметил и был готов ко всему: они с Блэром тут были чужими, а в таких местах до беды всегда недалеко – а потом концы в воду. Тем не менее Дан не бросил юношу и следил за каждой картой, пока не заметил явного передергивания и не сказал об этом вслух. Дошло до перепалки, негодование Дана вытеснило его же благоразумие, и, когда мошенник с оскорбительными словами отказался вернуть украденное и вытащил пистолет, Дан вспылил и сбил того с ног – шулер с размаху ударился головой о печь и, обливаясь кровью, без чувств рухнул на пол. Последовала дикая сцена, посреди которой Дан шепнул пареньку:

– Уходи отсюда и держи язык за зубами. Обо мне не думай.

Блэр, испуганный и растерянный, тут же покинул город, Дан же провел ночь в полицейском участке, а через несколько дней предстал перед судом по обвинению в убийстве, ибо шулер скончался. Друзей у Дана не было, он один раз кратко изложил все обстоятельства, а потом замолчал – больше всего его заботило, чтобы об этом горестном происшествии не узнали дома. Он даже скрыл свое имя, назвавшись Дэвидом Кентом – ему и раньше случалось использовать в экстренных случаях этот псевдоним. Все завершилось быстро: приняв во внимание смягчающие обстоятельства, Дана приговорили к году каторжных работ.

Ошеломленный тем, сколь стремительно и ужасно изменился ход его жизни, Дан полностью осознал свое положение, только когда за ним захлопнулась железная дверь и он оказался один в камере, узкой, холодной и безмолвной, как гробница. Он знал: стоит сказать слово – и мистер Лори примчится с помощью и утешениями, но ему невыносимо было бы признаться в своем бесчестии и увидеть горечь и стыд в глазах друзей, которые возлагали на него такие надежды.

– Нет, – произнес он, стиснув кулак, – уж пусть лучше считают меня погибшим. Да так оно и будет, если меня здесь продержат подольше.

Он вскочил и заходил по каменному полу, точно лев по клетке, – в душе его бушевали гнев и горе, смятение и раскаяние, они жгли сердце и мозг – Дан понял, что сейчас лишится рассудка, и принялся колотить в стены, отделявшие его от воли, что составляла всю его жизнь. Много дней он провел в страшных терзаниях, а потом изнемог и погрузился в черную меланхолию, которая выглядела даже страшнее, чем возбуждение.

Начальником в этой тюрьме служил грубый мужлан, завоевавший всеобщую ненависть своей непомерной жестокостью, зато капеллан^[72] оказался полон сострадания и свой нелегкий долг исполнял усердно и от всей души. Он делал, что мог, для бедного Дана, только это не помогало – пришлось священнику дождаться, когда труд успокоит расшатанные нервы, а плен смирит гордый дух, готовый страдать, но не жаловаться.

Дана определили в мастерскую по изготовлению щеток, и, поняв, что в труде – единственное спасение, он вкладывал в работу всю свою энергию, быстро завоевав одобрение владельца и вызвав зависть менее сноровистых товарищей по несчастью. День за днем сидел он на своем рабочем месте, под неусыпным присмотром вооруженного стражника; произносить разрешалось лишь самые необходимые слова, разговоры с соседями были запрещены, все перемещения ограничивались переходами из камеры в мастерскую, физические упражнения – унылыми маршами, по ходу которых каждый держал руку на плече того, что впереди: это скорбное шествие совсем не походило на бодрый солдатский марш. Молчаливый, угрюмый, изможденный, Дан выполнял работу, ел горький хлеб и подчинялся приказам с бунтарским блеском в глазах – начальник тюрьмы часто повторял:

– Опасный это человек. Следите за ним. Рано или поздно он сбежит.

В тюрьме были заключенные куда опаснее – закоренелые преступники, готовые на любые безумства, только бы прервать унылое течение своего долгого срока. Они скоро разгадали настроение Дана и непостижимыми способами, которые в ходу у каторжников, еще до конца месяца сообщили ему, что при первой возможности собираются устроить бунт. День благодарения должен был предоставить им долгожданную возможность поговорить – им полагался час свободы в тюремном дворе. Тогда и предполагалось все порешить и предпринять дерзкую попытку, которой наверняка предстояло завершиться кровопролитием и поражением для большинства и свободой для немногих. Дан уже планировал собственный побег и выжидал подходящий момент, становясь все более угрюмым, озлобленным и несговорчивым по мере того, как утрата свободы истачивала его душу и тело; и действительно, внезапная смена вольной, здоровой жизни на вот такую – тоскливую, безысходную, мрачную – не могла не произвести страшного впечатления на человека Данова возраста и темперамента.

Он мрачно размышлял о своей загубленной жизни, отказался от всех радужных надежд и планов, говорил себе, что никогда больше ноги его не будет в милом старом Пламфилде, он не коснется дружественных рук собственной рукой, обагренной кровью. На мерзавца, которого он лишил жизни, ему было наплевать – он считал, что отнять такую жизнь не грех, но позор тюремного заключения уже не стереть из памяти, пусть даже сбритые волосы отрастут, серую робу сменит новая одежда, а решетки и запоры окажутся в прошлом.

«Для меня все кончено; я загубил свою жизнь, так уж что теперь? Не стану сопротивляться, и какие бы приключения мне ни подвернулись, я их не упущу. Дома будут считать, что я умер, будут и дальше меня любить и не узнают, каким я стал. Бедная матушка Баэр! Она пыталась мне помочь, но безуспешно; ее подстрекателя спасти не удалось».

Дан сидел на своей узкой койке, уронив голову на руки, и горько, но без слез скорбел об утраченном, пока милосердный сон не насылал ему видения счастливых дней, когда все мальчики играли вместе, или других, более поздних, когда ему улыбалась удача, а Пламфилд обретал новое, невиданное очарование.

В той же мастерской трудился еще один заключенный, к которому судьба оказалась даже суровее, чем к Дану: срок его заканчивался весной, но надежда, что он доживет до этого времени, была слаба; даже самый бессердечный человек испытал бы сострадание к несчастному Мейсону, который сидел, выкашливая душу в затхлой мастерской и высчитывая, сколько еще тоскливых дней пройдет, прежде чем он увидит жену и детишек. Была надежда, что его выпустят досрочно, но у него не было друзей, которые могли бы этому посодействовать, – и уже стало понятно, что великий Судия скоро дарует ему прощение и положит конец его безропотным страданиям.

Дан жалел Мейсона сильнее, чем решался показать, и это единственное трепетное чувство во дни душевных тягот было робким цветком из красивой старинной сказки, пробившимся сквозь булыжники тюремного двора и спасшим узника от отчаяния. Дан помогал Мейсону с работой, когда тот от слабости не мог справиться с заданием, и полный признательности взгляд становился тем лучиком света, который озарял камеру Дана в часы одиночества. Мейсон завидовал крепкому здоровью своего соседа и горько сожалел, что тот растрачивает его в тюрьме. Был он человеком миролюбивым и пытался – насколько способны произнесенное шепотом слово или упреждающий взгляд – удерживать Дана от «дурного общества» – так именовали мятежников. Но Дан уже отвернулся от света и с легкостью катился вниз по наклонной плоскости; мысль о всеобщем восстании, по ходу которого ему, возможно, удастся сквитаться с тираном-начальником и вырваться на свободу, была ему очень по душе, он чувствовал, что бунт позволит выпустить наружу все мучившие его сдерживаемые страсти. Ему не раз приходилось приручать диких животных, но сладить с собственным вольнолюбием он не мог – однако в конце концов отыскал опору, позволившую ему вновь стать хозяином собственной судьбы.

В воскресенье, в канун Дня благодарения, Дан сидел в часовне, наблюдая за несколькими гостями на отведенных им местах, – он вглядывался в них тревожно, боясь увидеть знакомое лицо: его до полусмерти пугала мысль, что в тюрьме появится кто-то из знакомых. Нет, одни незнакомцы, так что Дан скоро забыл о них, вслушиваясь в ободряющие слова капеллана и печальное пение многих отягощенных сердец. Гости часто обращались к заключенным с речью, поэтому никто не удивился, когда одна из дам – ей предложили сказать несколько слов – поднялась и пообещала, что расскажет короткую историю; при этих словах те, кто помладше, навострили уши и даже старшие явно заинтересовались: их подбадривало любое отвлечение от их монотонной жизни.

Говорившая была средних лет, в черном, с ласковым лицом, сострадательным взглядом и голосом, который так и согревал сердце, – в нем звучали материнские нотки. Дану она напомнила миссис Джо, поэтому он ловил каждое слово, чувствуя, что оно обращено непосредственно к нему, ибо так случилось, что прозвучали эти слова в тот самый момент, когда ему нужно было, чтобы теплое воспоминание растопило лед отчаяния, сковавший все добрые побуждения его натуры.

История оказалась незамысловатой, но захватила всех с первых же слов: речь шла о двух солдатах, лежавших в госпитале во время последней войны, – оба получили тяжелые раны в правую руку, и оба только о том и думали, чтобы сохранить способность зарабатывать на жизнь и не вернуться домой калеками. Один был терпелив, сговорчив, беспрекословно выполнял все указания – даже когда ему сообщили, что руку не спасти. Он покорился и, пройдя через жестокие страдания, поправился, благодарный, что сохранил жизнь, хотя сражаться больше и не мог. Второй взбунтовался, не слушал ничьих советов и, поскольку операцию откладывали слишком долго, умер медленной смертью, горько сожалея о своем неразумии – но было уже поздно.

– Так вот, поскольку в любой истории должна быть мораль, будет она и в моей, – добавила дама с улыбкой, обводя взглядом лица молодых людей и печально гадая, как они оказались в таком месте. – Здесь у вас – госпиталь для солдат, раненных в битве жизни; есть здесь больные души, ослабшая воля, безумные страсти, ослепшая совесть – все недуги, которые проистекают из нарушения закона, навлекая неизбежные страдания и расплату. Каждому уготована помощь и надежда, ибо милосердие Господа безгранично, а милость человеческая велика, но достичь исцеления можно лишь через покаяние и приятие. Заплатите эту цену с должным мужеством, ибо она справедлива, но почерпните из страданий и стыда силы для лучшей жизни. Шрам останется, но лучше потерять обе руки, чем собственную душу, а эти тяжкие годы могут оказаться не потерянными, но самыми ценными в вашей жизни, если научат вас обуздывать свои страсти. Ах, друзья мои, постарайтесь изжить горькое прошлое, отмыться от греха и начать заново. Если не ради себя, то ради любимых ваших матерей, детей и жен, которые ждут вас с такой надеждой и терпением. Не забывайте про них, пусть их любовь и верность не будут растрачены втуне. А если есть здесь такие, у кого нет ни одного друга, пусть их поддерживает мысль об Отце, объятия которого открыты всегда, чтобы принять, простить и утешить Его блудных сынов, пусть даже они и пришли к Нему слишком поздно.

На этом краткая проповедь завершилась, но проповедница сразу поняла, что ее слова, сказанные от всего сердца, не пропали втуне, ибо один юноша повесил голову, а несколько лиц смягчилось – на них набежала тень светлых воспоминаний. Дану пришлось прикусить губу, чтобы она не дрожала, и опустить глаза, чтобы скрыть затуманившую их влагу, когда прозвучали слова об ожидающих в надежде друзьях. Он был рад остаться один в своей камере и долго сидел в глубокой задумчивости, вместо того чтобы попробовать забыться сном. Видимо, именно этих слов и не хватало, чтобы показать ему, в каком положении он оказался и насколько важны следующие несколько дней для определения его судьбы. Присоединиться к «дурному обществу» и, возможно, добавить к уже совершенному преступлению еще одно, удлинить срок заточения, которое и так дается ему с трудом, намеренно повернуться спиной ко всему хорошему, отречься от будущего, которое, возможно, его еще ждет? Или лучше, подобно более мудрому герою истории, покориться, снести справедливое наказание, попытаться обратить его себе во благо? Хотя шрам и останется, он может стать напоминанием о битве, которая еще до конца не проиграна – он ведь спас свою душу, пусть и утратил невинность? И тогда ему, возможно, хватит душевной крепости вернуться домой, сознаться во всем и обрести новые силы в сострадании и утешениях тех, кто никогда не сочтет его безнадежным.

В ту ночь добро и зло боролись в душе Дана, как ангел и дьявол – за душу Синтрама, и трудно было сказать, кто выйдет победителем: безрассудная природа или любящее сердце. Угрызения совести и накопившиеся обиды, стыд и горе, гордость и страсти вышли на битву в тесном узилище, и бедолаге казалось, что со столь яростными противниками ему еще не доводилось иметь дела. Чашу весов склонила одна мелочь – так оно часто бывает в наших непостижимых сердцах: капля сострадания помогла молодому человеку определиться с жизненным курсом, который мог привести и к благу, и к беде.

В самый темный предрассветный час, когда Дан лежал без сна на своей койке, сквозь прутья решетки пробился луч света, засов тихо отомкнули, вошел человек. То был добрый капеллан, ведомый тем же инстинктом, который заставляет мать подойти к постели больного ребенка; долгий опыт врачевания душ научил его видеть в суровых лицах проблески надежды и угадывать, в какой момент необходимо задушевное слово или укрепляющее лекарство в виде искренней молитвы, способной утешить и исцелить усталые и страждущие сердца. Он и раньше приходил к Дану в неурочное время, но всегда заставал того в настроении угрюмом, безразличном или вздорном – и молча удалялся, чтобы терпеливо дожидаться своего часа. Наконец этот час настал: на лице узника, когда на него упал свет, отразилось облегчение, а человеческий голос показался ему на удивление приятным после того, как Дан столько вслушивался в нашептывания страстей, сомнений и страхов, на долгие часы обосновавшихся в камере, – они смущали своей мощью и напоминали, как истово он нуждается в помощи, чтобы должным образом проявить себя в битве, в которую вступал без доспехов.

– Кент, несчастный Мейсон скончался. Он просил передать вам несколько слов, и я счел необходимым сделать это немедленно, ибо мне показалось, что вас тронули сегодняшние речи и вы нуждаетесь в той самой помощи, которую Мейсон и пытался вам оказать, – произнес капеллан, усаживаясь на единственный табурет и устремляя взгляд добрых глаз на мрачную фигуру на постели.

– Благодарю вас, сэр, с удовольствием выслушаю, – отвечал Дан, у которого при этом перехватило дух от жалости, ведь бедняга умер в тюрьме, так и не взглянув в последний раз на жену и детей.

– Он отошел внезапно, однако про вас вспомнил и просил передать следующее: «Скажите, пусть он этого не делает, пусть держится, старается изо всех сил, а когда срок выйдет, пусть отправится прямо к Мэри – она его примет ради меня. У него нет друзей в здешних местах, ему будет одиноко, но рядом с женщиной человеку, переживающему тяжелые времена, будет покойно и безопасно. Передайте ему мой дружеский прощальный привет, ибо он был ко мне добр и Господь воздаст ему за это». После этого он тихо скончался и завтра отправится в свой дом, получив Господнее прощение, ибо человеческое запоздало.

Дан ничего не сказал, лишь закинул руку на лицо и лежал неподвижно. Увидев, что нехитрое послание подействовало даже сильнее, чем он ожидал, капеллан продолжил, не сознавая, каким утешением стал его отеческий голос для несчастного узника, который мечтал о «возвращении домой», но был убежден, что лишил себя права на это.

– Надеюсь, вы не разочаруете своего скромного друга, который в последний миг думал только о вас. Я знаю, что в тюрьме назревают беспорядки, и боюсь, что вас склонят к тому, чтобы примкнуть к недостойным. Не делайте этого, ибо умысел их не увенчается успехом – так оно бывает всегда – и обидно будет испортить вашу репутацию, которая пока почти не пострадала. Мужайтесь, сын мой, пусть этот тяжелый опыт пойдет вам не во вред, а на пользу. Помните, что благодарная женщина ждет вас в своем доме, чтобы выразить свою признательность – если у вас нет иных друзей, а если есть, сделайте ради них все возможное, а еще попросим Господа помочь так, как помочь в состоянии только Он.

После этого, не дожидаясь ответа, добрый священник вознес истовую молитву, а Дан вслушивался в нее, как еще не вслушивался никогда; одиночество, слова умирающего, внезапно всколыхнувшееся в душе добро – как будто светлый ангел спустился с небес, чтобы спасти его и утешить. После той ночи в Дане произошла перемена, хотя знал об этом один только капеллан: для остальных он оставался прежним молчаливым, суровым, неразговорчивым узником, который, повернувшись спиной и к плохому и к хорошему, находил удовольствие в одних лишь книгах, которые приносил ему его друг. Очень медленно – так упорная капля точит камень – человек этот своим терпением и добротой завоевал доверие Дана, и под его водительством тот начал подниматься из Долины Унижения к горам, откуда сквозь тучи можно разглядеть Град Небесный, к которому рано или поздно направляют истосковавшиеся глаза и изможденные стопы все паломники. Много было неверных шагов, много борений с великаном Отчаяние и с ярым Аполлионом, много мрачных часов, когда жизнь делалась в тягость и хотелось одного – совершить побег вслед за Мейсоном. Но пожатие дружеской руки, звук братского голоса, неутоленное желание искупить прошлые ошибки ради лучшего будущего и завоевать право вновь увидеть свой дом помогали бедняге Дану справляться со своей нелегкой задачей. А старый год тем временем клонился к закату, и на пороге дожидался новый, чтобы с его приходом перевернуть страницу в книге, по которой Дан сейчас учил самый непростой урок.

В Рождество он так тосковал по Пламфилду, что исхитрился отправить туда весточку, дабы подбодрить встревоженные сердца друзей и успокоить собственное. Он написал Мэри Мейсон – она жила в другом штате – и попросил отправить по почте вложенное письмо. В нем говорилось только, что он здоров и очень занят, отказался от мысли о ферме, у него другие планы, о них позднее; домой, скорее всего, до осени не вернется, писать часто не сможет, но все у него хорошо, он шлет всем любовь и поздравления с Рождеством.

А потом он вернулся к своей одинокой жизни и попытался выплатить все долги, как подобает мужчине.