Одна из ночей была особенной.

Теплой, тихой, почти волшебной. Даже ветерок не шевелил листья, будто вся деревня затаила дыхание. Полная луна висела высоко над лесом, она была огромная, яркая, серебряная.

Я стоял на крыльце и смотрел, как Виолетта выходит из дома. На ней была моя белая футболка, которая едва прикрывала бедра, и ничего больше. Волосы распущены, босые ноги тихо ступали по деревянным доскам.

— Что ты задумал? Куда мы идем? — спросила тихо.

— Покажу тебе кое-что, — ответил, протягивая руку. — Только ты и я. И ночь.

Она вложила свою ладонь в мою без вопросов. Мы шли молча по тропинке к реке. Трава под ногами была теплой, воздух пах сеном, рекой и немного дымком от чьей-то бани. Луна освещала путь так ярко, что фонарь не понадобился.

Когда мы вышли на берег дальней заводи, Виолетта замерла.

Вода была зеркальной. По ней от луны тянулась широкая серебряная дорожка. Яркая, дрожащая, будто кто-то разлил по поверхности жидкое серебро. А в самой заводи, прямо у кромки воды, распустились кувшинки.

Они цвели всего несколько ночей в году, и именно сегодня их было особенно много. Белые, крупные, с золотистыми сердцевинами, они плавали на темной воде, словно маленькие фонарики.

— Боже мой… — выдохнула Виолетта. Голос у нее стал совсем другим, мягким, почти детским. — Гриша… это невероятно красиво.

А я смотрел не на кувшинки. Я смотрел на нее.

Она уже не была той дерзкой, колючей московской штучкой, которая приехала на каблуках и с чемоданом. Передо мной стояла просто девушка. Ранимая. Нежная. Страстная. Милая. Такая, от которой у меня перехватывало дыхание.

За эти дни она научилась всему. Сама растапливала баню, я показал ей, как правильно складывать дрова, как поддавать пар. Варила борщ, но сначала смеялась, что «это же просто суп», а потом гордо ставила кастрюлю на стол и требовала, чтобы я попробовал.

Жарила картошку на сале так, что даже баба Тоня хвалила. А вчера я застал ее на крыльце с Маргаритой. Они «разговаривали». Виолетта сидела на корточках и серьезно объясняла утке:

— Слушай меня сюда, Рита, теперь Гриша мой. Поняла? Мой. Так что перестань на меня так смотреть и щипаться.

Маргарита тогда громко гоготнула, а Виолетта рассмеялась и почесала ей шею. Я стоял в стороне и улыбался как дурак.

— Ты изменилась, — сказал тихо, обнимая ее сзади и прижимая к себе.

— В хорошую сторону? — Виола повернула голову и посмотрела на меня через плечо.

— В самую лучшую.

Поцеловал ее в висок, потом в шею. Она выгнулась, прижимаясь ко мне спиной.

— Пойдем купаться, — прошептал на ухо.

— Голышом? — в ее голосе уже звучала та самая искра.

— Голышом.

Мы разделись прямо на берегу. Футболка полетела в траву, мои штаны следом. Луна освещала ее тело, гладкую кожу, длинные ноги, изгиб талии. Я взял ее за руку, и мы вошли в воду.

Вода была теплой, как парное молоко. Мы плыли к середине заводи, где кувшинки окружили нас белым кольцом. Виолетта смеялась, брызгалась, а потом вдруг прижалась ко мне всем телом.

— Гриша… — прошептала.

Обнял ее, приподнял за бедра, она обхватила меня ногами. Вода тихо плескалась вокруг нас, луна светила прямо в лицо. Начал целовать, сначала нежно, только лицо, глаза, щеки, потом губы, проникая в рот языком.

Она терлась об меня раскрытой киской, я был уже возбужден, а когда медленно и глубоко насадил ее на себя, почувствовал, как она задрожала в моих руках.

— Боже… — выдохнула она мне в губы.

Мы двигались медленно, в ритме воды. Капли блестели на ее мокрых волосах, стекали по плечам, по груди. Лунный свет делал ее кожу серебряной. Я целовал шею, ключицы, губы. Каждый толчок был глубоким, нежным, но страстным. Девушка стонала тихо, прижимаясь ко мне сильнее, впиваясь пальцами в плечи.

— Ты такая… — я не находил слов. — Невероятная, отчего я схожу с ума. От тебя схожу с ума.

Я двигался в ней, чувствуя, как ее мышцы сжимаются вокруг меня. Вода плескалась в такт нашим движениям. Стоны Виолетты становились громче, прерывистее. Я чувствовал, как она приближается к оргазму, и это было самое острое ощущение, не мое удовольствие, а ее.

— Гриша… я… — она задрожала всем телом.

Я ускорился чуть сильнее, глубже. Виола кончила первой с долгим стоном, впиваясь ногтями мне в спину. Я не выдержал сам, начал кончать через несколько секунд, прижимая ее к себе так крепко, будто боялся, что она растворится в воде.

Мы долго не разнимали объятий. Просто держали друг друга, пока вода тихо качала нас. Капли блестели на ее ресницах. Я убрал мокрую прядь с ее лица.

— Малышка… — голос у меня был хриплый, но твердый. — Я люблю тебя.

Она замерла. Глаза широко раскрылись. Я видел в них удивление, нежность, что-то очень глубокое… но она не ответила словами.

Вместо этого обхватила мое лицо ладонями и поцеловала. Долго. Глубоко. Нежно. В этом поцелуе было все: и благодарность, и страх, и то самое чувство, которое она пока не решалась назвать вслух.

Я понял. И улыбнулся в ее губы.

— Не обязательно сейчас, — прошептал. — Просто знай. Я люблю тебя.

Виола снова поцеловала меня, уже крепче, отчаяннее. Мы еще долго плавали среди кувшинок, обнимались, целовались под полной луной.

А я думал только об одном: пусть она не сказала это вслух. Главное, что она здесь. Со мной. В моей реке. В моей жизни.

И я очень хочу, чтобы она в ней осталась навсегда.