Прошло еще пять дней.

Пять дней, которые пролетели как один сплошной жаркий, сладкий, головокружительный туман. Я уже неделю в Зеленых Петушках, а ощущение такое, будто я здесь всегда жила. Будто Москва, офис, Эдгар, провал кампании и вся моя прежняя жизнь — все это был просто долгий неприятный сон, от которого я наконец-то проснулась.

Я полностью растворилась в Григории.

Мы почти не расставались. Он бросил все свои заказы, я забросила съемки контента (ну, почти). Мы занимались любовью везде, и я уже перестала считать, сколько раз за эти дни у меня были оргазмы — такие, что в глазах темнело.

И мне это нравилось. Нравилось до дрожи.

Сегодня утром я снова поймала себя на том, что улыбаюсь как идиотка, глядя, как Григорий варит кофе на кухне. Он был в одних спортивных штанах, босиком, с растрепанными волосами. Я сидела за столом в его футболке и думала: «Вот это и есть счастье. Простое. Настоящее. Без обещаний на Новый год и без “ты слишком требовательная”».

Он ревновал меня к Валерию Павловичу. И это меня… умиляло.

Вчера, когда Сытый снова приехал «проконтролировать процесс» и начал гладить меня по плечу, говоря свои масляные комплименты, я краем глаза увидела Григория. Он стоял в стороне, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Его взгляд был темным, тяжелым, почти опасным. И вместо того, чтобы разозлиться, я почувствовала теплую, сладкую волну внутри.

Он ревнует. Меня. Этот огромный, сильный, суровый мужчина ревнует меня.

Никогда в жизни меня так никто не ревновал. Даже Эдгар. Тот просто пожимал плечами и говорил: «Ну, ты же взрослая девочка». А Григорий… он смотрел так, будто готов был разорвать любого, кто посмеет ко мне приблизиться. Это было одновременно и страшно, и невероятно приятно.

Вышла на крыльцо с кружкой кофе, Гриша уже ушел в мастерскую, и наткнулась взглядом на Маргариту. Белая утка важно расхаживала по двору, явно направляясь к мастерской, где работал Григорий.

— О нет, — пробормотала я. — Опять ты.

Маргарита остановилась, посмотрела на меня одним глазом и громко, возмущенно гоготнула.

— Да-да, я знаю, что ты его «любимая». Но теперь он мой, поняла? — я присела на корточки и ткнула в нее пальцем. — Мой. Гриша — мой мужчина. Так что можешь перестать смотреть на меня как на врага народа.

Утка наклонила голову и выдала длинную, возмущенную тираду на своем утином языке.

— Ах ты ревнивая пернатая! — я рассмеялась. — Я здесь уже неделю, а ты все еще ведешь себя так, будто я пришла отобрать у тебя последнего самца в деревне. Успокойся. У него теперь есть я. И я, между прочим, гораздо приятнее на ощупь.

Маргарита сделала шаг вперед и попыталась клюнуть меня в ногу.

— Эй! — я отдернула ногу. — Ты серьезно? Я с тобой по-хорошему, а ты клюешься? Ну все, теперь точно будешь спать на улице.

Встала и направилась к мастерской, чувствуя, как утка семенит следом, продолжая недовольно крякать. В мастерской Григорий стоял у верстака. А рядом с ним, прижавшись к его боку, стояла Вероника.

Как она успела сюда попасть? Рыжие кудри распущены, сарафан короткий, грудь едва помещалась в декольте. Она что-то мурлыкала ему на ухо, проводя пальцем по его руке. Во мне мгновенно вспыхнуло что-то горячее и злое.

Ах ты рыжая стерва…

Не стала прятаться. Не стала ждать и наблюдать. Я просто вышла вперед.

— Вероника, — сказала громко и четко, — собери свои косы, надень что-нибудь менее вызывающее и перестань вертеть своими телесами перед моим мужиком.

Они одновременно повернулись ко мне, Гриша округлил глаза, а Вероника прищурилась.

— Ой, смотрите, кто заговорил. Городская принцесса решила поиграть в хозяйку?

— Я не играю, — ответила спокойно, подходя ближе. — Я просто констатирую факт. Григорий — мой. И если ты еще раз тронешь его рукой или начнешь мурлыкать про баньку, я тебе эту косу на шею намотаю. Поняла?

Вероника открыла рот, чтобы ответить, но я не дала ей слова сказать.

— И да, я знаю, что ты здесь «своя». Но теперь здесь и я. И я не собираюсь делить своего мужчину ни с кем. Даже с тобой, рыжая, какие бы большие титьки у тебя ни были.

Григорий стоял с открытым ртом, явно в шоке. Вероника покраснела, а потом побледнела.

— Ты… ты кто такая вообще, чтобы мне указывать?!

— Та, которая сейчас с ним спит. И которую он недавно в лесу два часа искал, потому что боялся, что я утонула. А ты в это время, наверное, баньку топила и ждала, что он придет. Так вот — он пришел ко мне.

Вероника сделала шаг вперед, явно собираясь перейти от слов к делу. Григорий мгновенно оказался между нами.

— Все, хватит, дамы, — сказал он твердо.

А потом, не дав мне опомниться, подхватил, закинул меня на плечо, как мешок с картошкой.

— Григорий! — возмутилась, болтая ногами. — Отпусти меня немедленно! Я еще не все сказала ей!

— Не отпущу, — ответил, а я услышала в его голосе смех. — Ты все сказала, а Вероника поняла, и теперь я тебя уношу.

Вероника осталась стоять посреди мастерской с открытым ртом. Григорий вынес меня на улицу под громкое гоготанье Маргариты и понес к своему дому. Я колотила его кулаками по спине.

— Поставь меня! Я не закончила!

— Закончила, — ответил он, смеясь. — Более чем.

Он внес меня в дом, закрыл дверь ногой и поставил на пол. Я открыла рот, чтобы продолжить возмущаться, но он не дал мне сказать ни слова. Прижал меня к стене и поцеловал. Все мои слова мгновенно испарились. Я ответила ему с той же силой, впиваясь пальцами в его волосы.

— Ты… ты сумасшедший, — выдохнула между поцелуями.

— А ты только что заявила на всю деревню, что я твой мужик, — проговорил он мне в губы. — Так что теперь терпи.

Улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается теплое, сладкое, невероятное чувство.

— Терплю, — прошептала. — И буду терпеть. Сколько нужно.

Он подхватил меня на руки и понес в спальню. И я поняла, что никуда не хочу уходить. Ни через неделю. Ни через месяц. Никуда.