Коридор под ареной был узкий, холодный и слишком гулкий для такого вечера.

С потолка тянуло сыростью, под ногами хрустела грязная ледяная крошка, где-то за дверями ещё шумела раздевалка, звенели клюшки, хлопали шкафчики, а здесь, в этом длинном проходе между лестницей и служебными комнатами, всё вдруг сжалось в одну точку.

Ника стояла напротив Марка, всё ещё чувствуя в ладони удар, которым толкнула его в грудь. Он не отступил. Даже не дрогнул. Только дышал тяжело после льда, мокрые волосы липли ко лбу, а форма на плечах и груди блестела от растаявшего снега.

А потом в дальнем конце коридора появился Кирилл.

И вся эта зыбкая, опасная тишина сразу лопнула.

Он шёл быстро, не застёгивая куртку поверх формы, с влажными волосами, жёстким лицом и этим выражением, от которого Нике стало тошно ещё до того, как он приблизился. Не ревность. Не злость. Хуже. Упрямое мужское чувство, когда уже поздно отступать, но гордость всё ещё заставляет идти вперёд.

Ника поняла всё сразу.

Если сейчас ничего не сделать, будет вторая драка. Здесь. На бетонном полу.

Марк тоже это понял. Она увидела по тому, как у него изменилось лицо. Всё лишнее исчезло. Осталась только готовность.

Кирилл был уже в нескольких шагах, когда Ника рванулась первой.

Не к нему.

К Марку.

Резко, без мысли, без плана — просто вцепилась пальцами в перед его формы и толкнула назад к стене, вкладывая в это движение всю злость, весь страх и всю накопившуюся за последние дни ярость.

Он от неожиданности действительно отступил на шаг.

Достаточно.

Потому что Кирилл уже был рядом, а между ними теперь стояла она.

— Нет.

Сказано было негромко, но в этом слове было столько, что оба остановились.

Ника тяжело дышала. Сердце билось где-то в горле, ладони дрожали, волосы выбились из хвоста и липли к щекам.

Кирилл застыл первым. Марк — через секунду.

И именно эта секунда решила всё.

Ника повернулась к Кириллу.

В ней уже не осталось ничего от девочки, которая пыталась всех понять и никого не обидеть. В ней осталась только усталость. И злость. И этот мерзкий осадок, который слишком долго копился.

Она подошла к нему почти вплотную.

И влепила пощёчину.

Звук ударил по коридору резко и звонко.

Кирилл даже не отшатнулся. Только голова дёрнулась, и на секунду на лице появилось настоящее, голое удивление.

Ника сама не ожидала, что сделает это. Но после удара внутри вдруг стало легче. Как будто что-то треснуло и наконец выпустило наружу весь яд.

Она смотрела на него сверху вниз — холодно, яростно, не собираясь отступать.

На другой стороне коридора кто-то замер в дверях раздевалки. Какой-то игрок. Потом ещё двое. Они смотрели. Конечно. Здесь всегда кто-то смотрел. Но Нике впервые было всё равно.

Кирилл медленно поднял взгляд.

И она увидела, как в нём вспыхивает что-то новое — не злость, не обида, а понимание того, что вот сейчас всё действительно рушится.

Ника не дала ему ни секунды, чтобы что-то сказать.

Она развернулась к Марку — и вторая пощёчина прилетела уже ему.

Сильнее.

Почти с замаха.

Его голова тоже дёрнулась, и в эту секунду даже воздух в коридоре будто замер.

Ника стояла между ними, тяжело дыша, с горящими щеками и пальцами, которые подрагивали от напряжения.

Два удара. Две стороны. Два идиота.

И теперь, наконец, в тишине коридора было не мужское эго, не ревность, не ледяная ненависть. Только она. И её предел.

— Хватит.

Ника выдохнула это так, будто вместе со словом из неё вышло всё.

Кирилл опустил голову на секунду. Потом провёл ладонью по лицу. Не по месту удара — ниже, по челюсти, будто пытался собрать себя обратно.

Марк стоял, упершись плечом в стену, и смотрел на Нику так, как ещё не смотрел никогда. Без усмешки. Без привычной дерзости. Даже без желания немедленно ответить. Только с каким-то странным, почти болезненным вниманием.

Она не дала никому заговорить.

Потому что знала: если один из них сейчас откроет рот, всё опять сорвётся туда же.

Ника резко отошла назад, к окну в конце коридора, будто ей не хватало воздуха. Лопатки ударились о холодный подоконник. Снаружи за стеклом падал мелкий дождь, по парковке скользили фары машин, мир жил дальше, а здесь всё застыло.

И именно тогда Ника увидела на полу кровь.

Не лужу. Несколько тёмных капель рядом с ботинком Марка.

Она перевела взгляд выше.

Разбитая губа, которая только начала заживать после прошлой драки, снова открылась.

Внутри что-то дёрнулось — раздражающе, болезненно, слишком быстро.

Она ненавидела это.

Ненавидела то, что замечает.

То, что волнуется.

То, что даже сейчас, после всего, её первой реакцией стало не отвращение, а тревога.

Марк заметил, куда она смотрит.

Пальцем провёл по губе, увидел кровь и только сильнее сжал челюсть.

Тренер влетел в коридор через секунду.

Не вошёл — влетел.

Тяжёлые шаги, грохот двери, хриплый яростный голос, от которого все у раздевалки разом сделали вид, что их тут не было и вообще они мимо проходили.

Он оценил картину мгновенно: двое игроков, один коридор, одна девушка между ними, кровь, напряжение, запах новой катастрофы.

И взбесился по-настоящему.

Плечи у него расправились, лицо покраснело, глаза налились тем гневом, который бывает только у человека, уставшего от чужой глупости сильнее, чем от собственной жизни.

Он двинулся к ним так, будто сейчас свернёт обоим шеи голыми руками.

Кирилл отступил первым.

Чуть-чуть.

Инстинктивно.

Марк не двинулся.

Ника осталась стоять у окна.

Тренер навис над ними, рубя воздух короткими жестами, тяжёлый, как удар.

И именно это наконец добило.

Потому что в этот момент всё стало не романтикой, не треугольником, не красивой драмой про двух парней и одну девушку.

А настоящим позором.

Командой.

Карьерой.

Слухами.

Штрафами.

Кирилл отвёл взгляд.

Впервые за всё время.

Ника это заметила.

Марк стоял жёстко, с задранной челюстью, но она видела: и в нём что-то треснуло тоже. Не совесть — с этим у него всё было сложно. Но момент дошёл и до него.

Тренер рявкнул ещё что-то и указал на дверь служебного кабинета.

Обоим.

Кирилл пошёл первым.

Ровно. Сдержанно. С каменным лицом. Только спина выдавала всё — жёсткая, деревянная, как у человека, которого держит одно упрямство.

Марк задержался.

На полсекунды.

Достаточно, чтобы посмотреть на Нику.

И в этом взгляде было всё сразу: злость, вина, голод, усталость, эта его невозможная привязанность, которую он даже не пытался скрывать, и что-то ещё.

Что-то, от чего у неё опять сжалось внутри.

Она не выдержала и отвернулась к окну.

Только так.

Только чтобы не видеть.

За спиной шаги Марка стихли. Дверь кабинета закрылась. Коридор опустел так быстро, будто ничего и не было.

Остался только холод.

И тишина.

Ника медленно опустилась на подоконник, не чувствуя ни ног, ни рук. В ушах шумело после адреналина, пальцы горели после пощёчин, а внутри была странная пустота, в которой уже не осталось ни злости, ни слёз.

Только усталость.

И понимание, что теперь обратно уже не собрать.

Через несколько минут дверь кабинета снова открылась.

Первым вышел Кирилл.

Он увидел Нику сразу.

Остановился.

В коридоре не было никого больше. Даже далёкие звуки из арены сюда почти не долетали.

Кирилл стоял, чуть опустив плечи, с потемневшим синяком под глазом и той самой пощёчиной, которая, кажется, болела ему сейчас сильнее любых ударов.

Ника подняла глаза.

Ни один не двинулся.

Потом он медленно подошёл.

Без бравады.

Без капитанской уверенности.

Без своей идеальности.

И в этом было больше драмы, чем во всех прошлых перепалках.

Он остановился на расстоянии вытянутой руки.

Посмотрел на неё долго.

Потом кивнул — не ей, а скорее себе, признавая что-то окончательно.

И положил ей на колени небольшую бархатную резинку для волос.

Синюю.

Ту самую, которую она сорвала утром и искала по сумке весь день.

Ника не сразу поняла, откуда она у него. Потом вспомнила: коридор после первой пары, толпа, беготня, когда всё валилось из рук.

Кирилл подобрал. И носил с собой весь день.

Глупая, крошечная деталь.

И именно от неё кольнуло сильнее всего.

Он ничего не сказал. Ни извинения. Ни признания. Ни просьбы.

Просто развернулся и ушёл.

По-настоящему ушёл.

Без шанса вернуть сцену обратно.

Ника сжала резинку в пальцах так сильно, что заболела ладонь.

И только после этого открылась дверь кабинета снова.

Марк вышел медленнее.

Гораздо.

Вид у него был хуже: губа разбита, лицо жёсткое, на скуле наливался новый синяк. Но глаза — всё те же. Живые. Тяжёлые. Невыносимые.

Он остановился в нескольких шагах.

Увидел резинку у неё в руке.

Понял всё сразу.

Ника это заметила.

Именно это мгновенное понимание в его взгляде.

И как вслед за ним пришло что-то тёмное. Ревность. Злость. Упрямство. Всё вместе.

Он шагнул ближе.

Ника встала с подоконника.

Марк остановился.

Между ними было меньше метра.

Он медленно посмотрел ей в лицо. Потом на сжатую в её ладони синюю резинку. Потом снова в глаза.

И в следующее мгновение сделал вещь настолько простую и настолько ужасную по силе, что у Ники внутри всё сорвалось вниз.

Он протянул руку.

И, не спрашивая, очень аккуратно забрал у неё эту резинку.

Ника замерла.

Марк тоже на секунду замер с ней в пальцах.

Потом подошёл совсем близко.

Встал за спиной.

Одной рукой собрал её выбившиеся волосы.

И молча завязал их этой резинкой.

Ника даже не шевельнулась.

Не потому что не могла.

Потому что это было слишком.

Слишком интимно.

Слишком спокойно.

Когда он закончил, его ладонь на секунду задержалась у неё на затылке.

Тёплая.

Тяжёлая.

Настоящая.

Потом он убрал руку и так же молча отошёл на шаг.

Ника повернулась к нему.

Он смотрел.

И в этом взгляде было всё, что он не сказал вслух.

Всё, что уже нельзя было спрятать за дерзостью, за матчами, за драками, за наглостью.

Только чувство.

Голое.

Жестокое.

Опасное.

Ника почувствовала, как у неё дрожат губы.

И впервые за долгое время не от злости.