Его ладонь лежала поверх моей всего секунду.

Максимум две.

Но этого хватило, чтобы у меня внутри всё сорвалось с привычного ритма. Сердце ударило так резко, будто кто-то изнутри толкнул его кулаком.

Я не сразу отдёрнула руку.

И это было плохо.

Очень.

Потому что Марк тоже это понял.

Я увидела по глазам.

По тому, как они стали темнее.

Тише.

Опаснее.

— Убери руку, — сказала я, и голос прозвучал не так жёстко, как должен был.

Он убрал.

Сразу.

Но легче не стало.

Потому что между нами уже будто проскочила искра. Настоящая. Не из этих бесконечных словесных перепалок. Не из привычного “ты бесишь — ты тоже”.

Что-то другое.

И именно это меня напугало.

Я быстро опустила глаза в телефон, вызвала такси и сделала шаг назад.

— Всё, — сказала я сухо. — Машина будет через пять минут.

— Хорошо.

Он продолжал смотреть.

Слишком внимательно.

Я чувствовала этот взгляд почти кожей.

— Не смотри так.

— Как?

— Как будто сейчас опять скажешь что-нибудь, после чего мне придётся тебя ударить.

Марк усмехнулся.

Чуть-чуть.

Разбитая губа делала эту усмешку ещё хуже. Ещё опаснее.

— Ладно, — сказал он. — Молчу.

— Вот и молчи.

Я отвернулась и уставилась на мокрую парковку. Фонари отражались в лужах, где-то вдалеке проехала машина, хлопнула дверь травмпункта. Всё было таким обычным, что становилось почти смешно.

Потому что внутри у меня сейчас было совсем не обычно.

Совсем.

— Ника.

Я закрыла глаза.

— Ты же обещал молчать.

— Последнее.

Я повернулась.

И зря.

Потому что он стоял слишком близко. Потому что выражение лица у него было уже не наглое, не ленивое, не издевательское. А очень прямое. Слишком прямое.

— Что?

— Спасибо.

Я моргнула.

— Ты уже говорил.

— Нет. Не за травмпункт.

У меня внутри снова всё неприятно дрогнуло.

— А за что тогда?

Марк чуть склонил голову.

— За то, что встала между нами.

Я замерла.

Парковка. Дождь. Ночь. Больница. Разбитая губа. Сбитые костяшки. И эти его слова, сказанные так тихо, будто они касались только нас двоих.

Я резко выдохнула.

— Я встала не ради тебя.

— Знаю.

— Тогда зачем это говорить?

— Потому что если бы ты не встала, я бы его не остановил.

Тишина.

Я смотрела на него и вдруг очень ясно поняла одну простую вещь.

Это не бравада.

Не красивая фраза.

Он правда не остановился бы.

И именно это ударило сильнее всего.

Потому что на секунду я снова увидела драку. Эти удары. Это бешенство в глазах. Эту дикую мужскую ярость, которая уже не слушает голову.

— Вы оба психи, — сказала я тихо.

— Возможно.

— Не “возможно”. Точно.

— Хорошо. Точно.

Я покачала головой.

— Ненавижу, когда ты соглашаешься.

— Почему?

— Потому что тогда сложнее злиться.

Он усмехнулся.

И я, кажется, тоже почти улыбнулась.

Почти.

Но в эту секунду на парковку на скорости влетела чёрная машина.

Слишком резко.

Слишком близко.

Фары ударили прямо в нас, ослепив. Я машинально прикрыла глаза ладонью, а Марк уже шагнул вперёд, заслоняя меня собой.

Машина резко затормозила в нескольких метрах.

Дверь водителя распахнулась.

Из салона вышел высокий мужчина в тёмном пальто.

Даже в полумраке я сразу поняла: дорогая одежда, дорогие часы, дорогой злой взгляд.

Очень злой.

Он хлопнул дверью и пошёл прямо к нам.

— Твою мать, Марк.

Голос был низкий. Жёсткий. Очень злой.

Я невольно напряглась.

Марк рядом не пошевелился.

Вообще.

Только лицо сразу стало другим. Закрытым. Ледяным.

— Пап, — сказал он ровно.

У меня внутри что-то коротко провалилось.

Отец.

Ну конечно.

Мужчина подошёл ближе и остановился так резко, что даже я почувствовала волну его ярости.

Сначала он посмотрел на разбитую губу Марка.

Потом на костяшки.

Потом на меня.

И этот взгляд мне не понравился сразу.

Оценивающий.

Холодный.

— Это кто? — спросил он.

— Не начинай, — резко сказал Марк.

Я подняла на него глаза.

Такого тона у него я ещё не слышала. Ни разу. Ни с Кириллом. Ни с тренером. Ни со мной.

Отец Марка перевёл взгляд обратно на сына.

— Ты подрался в университете, попал в травмпункт, не отвечал два часа, а теперь говоришь мне “не начинай”?

— Именно.

Мужчина коротко усмехнулся.

Очень нехорошо.

— Ты совсем страх потерял.

— А ты, похоже, его никогда не имел.

— Марк, — сказала я тихо, потому что воздух между ними стал слишком опасным.

Он даже не посмотрел на меня.

И это было плохим знаком.

Очень плохим.

— Садись в машину, — бросил отец.

— Нет.

Я прямо физически почувствовала, как натянулась тишина после этого короткого слова.

Отец Марка шагнул ближе.

— Что?

— Я сказал нет.

— Повтори.

— Нет.

И вот тут я впервые по-настоящему испугалась.

Не за себя.

За него.

Потому что взгляд у его отца стал таким, каким люди обычно смотрят не на сына, а на подчинённого, который забыл своё место.

— Ты опозорил меня, — произнёс он тихо. — Снова.

Марк рассмеялся.

Коротко.

Без веселья.

— А вот это уже смешно.

— Тебе весело?

— Нет. Но слушать, как ты каждый раз делаешь из моих проблем свою трагедию, уже даже не бесит. Надоело.

— Закрой рот.

И это было сказано так резко, так жёстко, что я дёрнулась.

А Марк — нет.

Вообще нет.

Он только посмотрел на отца с такой холодной ненавистью, что у меня по спине прошёл холод.

— Не смей говорить со мной так при ней, — сказал он.

Я застыла.

Вот просто застыла.

Отец тоже это услышал. И, судя по тому, как у него дёрнулась щека, понял не хуже моего.

— При ней? — переспросил он. — То есть вот в чём теперь дело?

— Не лезь.

— Я смотрю, ты не теряешь времени зря.

— Пап.

— Что, Марк? Ты решил окончательно добить всё, что ещё держится? Травмпункт. Драка. Девчонка посреди ночи. Замечательно.

Я резко выпрямилась.

— Вообще-то я сама...

— Ника, — тихо, но жёстко сказал Марк, впервые посмотрев на меня. — Не надо.

Я замолчала.

Потому что в его взгляде было что-то очень странное.

Не стыд.

Не злость.

Почти просьба.

И именно это меня остановило.

Отец Марка заметил это тоже.

И, кажется, разозлился ещё сильнее.

— Серьёзно? — сказал он. — Ты ещё и спектакль устраиваешь?

Марк шагнул к нему.

Вперёд.

Жёстко.

Я тут же схватила его за руку.

Снова.

На этот раз сильнее.

Пальцы вцепились в чёрную ткань его толстовки, и я почувствовала, как под ней напряглись мышцы.

— Марк, нет.

Он замер.

На секунду.

Достаточно долгую, чтобы его отец это увидел.

И усмехнулся.

— Понятно.

О, нет.

Это “понятно” мне не понравилось сразу.

Совсем.

— Ничего тебе не понятно, — отрезал Марк.

— Неужели?

— Да.

— Тогда ответь мне, — голос его отца стал ещё тише, ещё страшнее, — это из-за неё ты полез драться?

Тишина ударила сильнее крика.

У меня пересохло во рту.

Пальцы всё ещё сжимали рукав Марка.

Он не отдёрнул руку.

Не отвёл взгляд.

И именно поэтому следующий ответ прозвучал как удар.

— Да.

Мне показалось, что даже дождь на секунду перестал стучать по машине.

Отец Марка медленно перевёл взгляд на меня.

И от этого взгляда мне захотелось сделать шаг назад.

Но я не сделала.

Назло.

Из упрямства.

Из злости.

Из всего сразу.

— Отлично, — произнёс он. — Просто отлично. То есть ты, не справившись со своей головой, опять лезешь в историю — и на этот раз ещё и с девочкой.

— Закрой рот, — сказал Марк.

Очень тихо.

Очень страшно.

— Или что?

— Или ты сейчас уедешь один.

Отец усмехнулся.

— А ты? Останешься здесь? Играть в любовь на парковке травмпункта?

Я услышала, как Марк резко втянул воздух.

И поняла, что ещё полсекунды — и он реально ударит собственного отца.

Меня прошибло холодом.

— Всё, — сказала я резко, делая шаг вперёд. — Хватит. Оба.

Никто не ответил.

Они вообще, кажется, забыли, что я тут есть.

От этого стало ещё хуже.

— Я сказала хватит!

На этот раз оба всё-таки посмотрели на меня.

И это, наверное, спасло ситуацию.

Потому что дало секунду.

Одну.

Достаточную, чтобы я взяла себя в руки.

— Я не знаю, что у вас там происходит, — сказала я, стараясь говорить ровно, хотя сердце билось в горле. — И, если честно, не хочу знать сейчас. Но выяснять это на парковке и орать друг на друга как ненормальные — плохая идея.

Отец Марка смотрел на меня с тем же холодным интересом.

Мне очень не нравился этот взгляд.

Но я продолжала.

— Марк после драки. Он на обезболивающем. У него бок чёрный. Хотите доиграть этот цирк до скорой — пожалуйста. Но без меня.

И вот после этого стало тихо.

Совсем.

Отец Марка медленно выдохнул.

Потом посмотрел на сына.

Потом на меня.

Потом снова на сына.

— Садись в машину, — сказал он уже иначе. Без крика. Но от этого почему-то ещё тяжелее.

Марк не двинулся.

Я почувствовала, как он весь будто каменеет рядом со мной.

— Я сам доеду, — сказал он.

— У тебя нет выбора.

— Есть.

— Марк.

— Нет.

Они снова пошли на новый круг.

Я закрыла глаза.

На секунду.

Просто потому, что если бы не сделала этого, сама бы начала орать.

Когда открыла, приняла решение почти мгновенно.

Очень глупое.

Очень эмоциональное.

И, наверное, единственно возможное.

— Тогда он поедет со мной, — сказала я.

Оба повернулись ко мне.

Сразу.

— Что? — одновременно спросили они.

Я сама не успела толком подумать.

Просто сказала дальше:

— Я вызову ему другое такси. Или довезу с водителем. Или ещё как-нибудь. Но не сейчас. Не с вами. Потому что вы оба сейчас не в том состоянии, чтобы садиться в одну машину.

На лице отца Марка впервые мелькнуло что-то вроде настоящего удивления.

Марк уставился на меня так, будто я только что ударила молнией по асфальту.

Прекрасно.

Теперь и я псих.

— Ника, — начал он.

— Молчи.

— Что?

— Просто молчи одну минуту, Громов. Одну. Это рекорд будет.

Он замолчал.

Чудо.

Я посмотрела на его отца.

— Я не знаю, какие у вас отношения, и лезть не собираюсь. Но сейчас он в таком виде не поедет с вами.

Мужчина долго смотрел на меня.

Слишком долго.

Потом вдруг спросил:

— И кто вы ему такая?

О, вот это уже было мерзко.

Я почувствовала, как Марк рядом дёрнулся.

Но ответила сама.

— Человек, который не хочет, чтобы ваш сын сегодня добил себя окончательно.

И, кажется, именно этот ответ его отцу совсем не понравился.

Он усмехнулся.

Очень холодно.

— Понятно.

Марк шагнул вперёд.

— Я сказал, тебе ничего не понятно.

— Замолчи.

— Нет.

— Хорошо, — резко сказал его отец. — Хочешь валять дурака — валяй. Но завтра в десять ты будешь дома. И без фокусов.

— Посмотрим.

— Нет, Марк. Не “посмотрим”.

Он открыл дверь машины и добавил уже тише, но так, что по коже пошёл холод:

— И подумай очень хорошо, чего тебе будет стоить этот новый каприз.

После этого сел за руль, хлопнул дверью и уехал так же резко, как появился.

Только фары скользнули по мокрому асфальту — и всё.

Парковка снова стала тихой.

Слишком тихой.

Я стояла и чувствовала, как у меня дрожат руки.

И как всё внутри до сих пор гудит после этого разговора.

Рядом тяжело дышал Марк.

Я посмотрела на него.

На разбитую губу.

На тёмный взгляд.

На то, как у него сжаты кулаки.

— Марк...

Он резко отвернулся.

Провёл рукой по волосам.

Потом ударил ладонью по крыше своей машины.

Не сильно.

Но зло.

Очень.

— Чёрт.

Я вздрогнула.

И почему-то именно этот короткий срыв, не драка, не резкость, не наглость — а один-единственный удар по металлу — вдруг показался страшнее всего остального.

Потому что в нём было слишком много настоящего.

Слишком много того, что он обычно не показывает.

— Эй, — сказала я тише.

Он не ответил.

Я подошла ближе.

Осторожно.

Будто к раненому зверю, который может либо отступить, либо сорваться.

— Марк.

Он наконец повернулся.

И в глазах у него было столько злости, усталости и какого-то дикого внутреннего напряжения, что у меня всё сжалось.

— Не смотри на меня так, — сказал он хрипло.

— Как?

— Будто тебе меня жалко.

Я замерла.

Потому что он попал.

Точно.

— Мне не жалко тебя, — соврала я.

Он коротко усмехнулся.

— Врёшь.

Я закатила глаза почти автоматически.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас.

И почему-то именно это меня добило окончательно.

Я шагнула к нему и, не давая себе времени думать, обняла.

Сама.

Резко.

Неловко.

Сердцем вперёд, как в пропасть.

Просто потому, что в эту секунду это было единственное, что казалось правильным.

На миг он будто окаменел.

Совсем.

Я даже успела подумать:

всё, Ника, поздравляю, ты окончательно сошла с ума.

Но в следующую секунду Марк выдохнул — рвано, тяжело — и его руки сомкнулись у меня на спине.

Крепко.

Очень.

Так, что я сразу почувствовала, как он дрожит.

Совсем чуть-чуть.

Но дрожит.

И вот тогда у меня внутри что-то оборвалось окончательно.

Потому что ни в одном их разговоре, ни в одной перепалке, ни в одном взгляде я не видела его таким.

Настоящим.

Живым.

Без брони.

— Ника... - выдохнул он мне в волосы.

Я только сильнее вцепилась пальцами в его толстовку.

И это было уже не про жалость.

Вообще нет.

Это было про что-то намного опаснее.

Намного.