Открытие первенства РСФСР среди юниоров прошло коротко и по протоколу.

Сорок шесть участников со всей России выстроились по командам на дорожках фехтовального зала «Торпедо», те же дорожки, на которых в прошлом году я принимал мою бронзу. Вынос флага, речи, гимн из репродукторов под потолком.

Я стоял в шеренге пензенской команды, под седьмым номером посева и оглядывал зал, который год назад стал для меня местом поражения.

Двенадцать дорожек вдоль стен, на каждой провод-катушка электрофиксатора, аппараты с красной и зеленой лампочками, судьи в белых рубашках с нарукавными повязками. Под потолком гудели лампы дневного света.

Запах разогретой канифоли с подошв, металла, пота, въевшегося в маски и нагрудники. Знакомый до мелочей запах любого фехтовального зала страны.

После открытия прошла жеребьевка. Сорок шесть участников разбили на восемь групп, круговой турнир внутри группы, схватки до пяти уколов, потом финальная часть на выбывание по числу побед.

Я попал в четвертую группу. Глянул список у стенда, у нас собралось пятеро соперников, из наиболее заметных соперников ленинградец Соловьев, шпажист из «Зенита», по слухам сильный, с довольно высоким рейтингом.

Голубев оказался в первой группе, все-таки он у себя дома, при своих трибунах. Терентьев в восьмой. С ними я мог пересечься только в финальной части, если пробьюсь дальше и выше.

Лев Борисович за полчаса до боев отвел меня в угол зала, на свободную дорожку, для разминки. Не для постановки приемов, они у меня уже стояли на автомате, долгая работа уже впитала их в мою кровь, а для разогрева кисти и руки, чтобы клинок лег как влитой.

— Запомни только одно на сегодня, — сказал он, проверяя соединение моего провода с катушкой. — Год назад ты тут фехтовал, обороняясь. Закрывался, выживал и считал двойные уколы. Сегодня ты не обороняешься. Сегодня ты ведешь. Шпага у тебя теперь оружие, а не костыль. Иди и бери их.

— За этим я и пришел.

— Только не торопись. Шпага любит терпеливых. Кто рвется, тот ловит укол в руку на подготовке. Ты это знаешь лучше многих. Иди.

Первый же бой группы свел меня с незнакомым свердловчанином, юниором, крепко державшим шпагу, но без выдумки и фантазии. Мы встали на дорожку, подключили катушки и надели маски.

Сетка перед глазами, привычный полумрак под маской, мир сузился до узкой полосы дорожки и фигуры напротив.

— На дорожке готовы? — спросил судья у аппарата. — Бой.

Свердловчанин пошел первым, прямой атакой с шагом, рапирной по духу, прямо в корпус. Год назад я бы встретил его рапирным провалом и поймал на возврате, рискуя двойным уколом в незакрытую руку.

Сейчас я встретил его иначе. На самом начале его выпада, пока он только тянул руку, я уколол его в вооруженную кисть, в ближайшую ко мне цель, и тут же закрыл свою линию гардой, оппозицией, отведя его клинок в сторону. Его острие ушло мимо, моя лампочка зажглась одна.

— Туше Громову. Один-ноль.

Свердловчанин удивился. Перестроился, пошел осторожнее, короткой атакой.

Я снял его снова, на этот раз батманом, коротким резким ударом по его клинку, выбив острие из линии и тут же переводом в открывшееся плечо. Провел чисто.

— Туше Громову. Два-ноль.

Так и пошло дальше. Свердловчанина я взял пять-один, отдав один укол на размене в середине, когда нарочно дал ему достать себя в руку, чтобы проверить его ответ.

Он ответил предсказуемо и остаток боя я добрал на этом знании противника. Он для меня уже не представлял тайны.

Лев Борисович у бровки кивнул без слов, одним движением головы.

Дальше в группе пошло легче и веселее. Шпага, год назад топившая меня, теперь играла в руке.

Я брал соперников по одному, разными приемами, не повторяясь, где уколом в руку на подготовке, а где провалом и встречей с закрытием. Иногда батманом с переводом или вторым намерением.

Открывал нарочно линию, вызывал чужую атаку на себя и брал ее на контртемп, закрываясь от двойного укола. Из четырех боев до встречи с ленинградцем я выиграл все, отдав суммарно только четыре укола.

И вот наконец против меня встал Соловьев. Ленинградец из «Зенита», шпажист, с высоким рейтингом.

Пятый бой в моей группе.

Он вышел на дорожку иначе, чем остальные. Без суеты и возни с разведкой.

Встал в низкую шпажную стойку, вытянул руку с клинком, гарду выставил вперед, прикрыл кисть колоколом. Острие смотрело мне в перчатку, в ближайшую цель.

Так стоят те, кого обучили шпажисты, а не пятиборцы-универсалы. Это была та же манера, что год назад я наблюдал у свердловского Кузьмина, которому я тогда проиграл. Только сейчас эта стойка лучше, чище и опаснее.

— На дорожке готовы? Бой.

Соловьев не пошел первым. Я тоже выжидал припоминая напутствие тренера о терпении.

Мы стояли на дистанции, клинки на весу, острие к острию, прощупывая друг друга мелкими движениями кисти. Это была игра клинком, разведка без сближения, как два дуэлянта у Дюма прощупывают друг друга первыми касаниями, прежде чем ринуться вперед. Кто первый раскроется, тот и проиграет темп.

Я сделал ложное движение острием вниз, кидая приглашение на открытую верхнюю линию. Соловьев не клюнул.

Опытный, не поддался на дешевую провокацию, остался в стойке.

Тогда я качнул дистанцию, сделал шаг вперед, затем полшага назад, проверяя его реакцию на сближение. Соловьев на мой шаг вперед тут же уколол в руку, коротко, на опережение.

Он держал острие на моей кисти и пытался уколоть, едва я вошел в зону. Я успел закрыться гардой, его укол ушел в мой колокол, лампочка не зажглась. Но я понял, что он ждет меня на сближении, у него хорошо поставлен укол в руку на входе.

Затем он все-таки взял первый укол. Я пошел в атаку с финтом, обозначил в плечо, чтобы вызвать его защиту и перевести вниз.

Соловьев не повелся на финт, не дернул защиту вверх. Вместо этого он на моем финте, пока моя рука была вытянута в обозначении, уколол меня в предплечье.

Точно и чисто, в момент, когда я раскрылся для перевода. Зажглась его лампочка.

— Туше Соловьеву. Ноль-один.

Лев Борисович у бровки не шевельнулся. Я вернулся на исходную.

Соловьев брал тем же, чем брал меня Кузьмин год назад, встречным уколом в руку на моей подготовке. Только год назад я не знал, что с этим делать и сыпался. Теперь знал.

Я перестроил рисунок. Перестал давать ему длинную подготовку, на которой он меня встречал.

Стал работать короче, без замаха, и главное, закрывал руку в каждом движении, не оставлять кисть открытой ни на мгновение. Второй обмен я построил так, пошел коротким батманом по его клинку, сбил его острие с моей кисти, на которую оно нацелено.

И в тот же темп, не давая ему вернуть линию, уколол в его открывшуюся при батмане руку. Мой батман выбил его защиту, укол прошел. Зажглась моя лампочка.

— Туше Громову. Один-один.

Зал чуть зашевелился, у соседних дорожек кто-то обернулся на наш бой.

Соловьев кивнул сам себе под маской, снова перестроился. Пошел в атаку первым, длинным выпадом в полную руку, в корпус, мощно, растягиваясь в стремительную тонкую дугу.

Я не стал принимать выпад защитой и не стал контратаковать, а поймал бы двойной укол. Я сделал то, что изучал в прошлом году: отступил на полтемпа, разорвал дистанцию ровно настолько, чтобы его острие не достало корпус.

Дал выпаду провалиться в пустоту, и на возврате его руки, когда он закрывался обратно в стойку и кисть его шла назад открытой, уколол его в предплечье с закрытием. Провал атаки и встреча, мой коронный прием на рапире, перенесенный на шпагу, с обязательным закрытием от двойного. Чистая атака.

— Туше Громову. Два-один.

Соловьев опустил клинок на секунду и поправил маску. Я видел через сетку, что он внимательно рассматривал меня.

Тот Громов, к которому он привык по прошлогоднему протоколу, был максимум бронзовым призером с неуверенной шпагой. Сейчас я вел бой на равных, снимал его коронные уколы и брал своими.

Четвертый укол вышел самым долгим. Мы кружили по дорожке, обмениваясь финтами и батманами, клинки звенели в коротких касаниях.

Оба мы не раскрывались, ждали чужой ошибки. Это была чистая дуэль на терпение, кто первый потеряет дистанцию или раскроет линию.

Зрители у соседних дорожек уже стояли с раскрытыми ртами, смотрели наш бой, забыв про свои. Соловьев рискнул первым, сделал резкий бросок вперед, атака стрелой, всем телом, на укол в корпус.

Я не успевал отступить на такой скорости, и даже не пытался. Я встретил его контратакой с оппозицией.

Вытянул руку ему навстречу, в его атаку, уколом в корпус и одновременно гардой и сильной частью клинка отвел его острие в сторону от себя. Его клинок ушел мимо моего плеча, острие шпаги вошло ему в нагрудник. Одна лампочка и моя.

— Туше Громову. Три-один.

Зал отозвался негромкими хлопками с соседних дорожек, где собрались смотреть нашу схватку.

На пятом уколе Соловьев, ведя три-один не в свою пользу, пошел ва-банк. Он понимал, что проигрывает по очкам и рискнул.

Длинная атака с двумя финтами, сложная, многоступенчатая, прямо по учебнику ленинградской школы, красивая, как фраза из фехтовального учебника. Финт в плечо, финт в руку, перевод в бок.

Сразу три обманных движения, чтобы запутать мою защиту. Год назад такая комбинация меня бы и впрямь запутала.

Но я не ловил его финты защитой, не реагировал на обманы, держал клинок и дистанцию, ждал реального удара. Когда после двух финтов он пошел в настоящий перевод в бок, его рука была уже вытянута до предела, кисть открыта на излете комбинации

Тогда я уколол его в эту открытую кисть, в самом конце его красивой фразы, оборвав ее на последнем слоге. Закрылся гардой.

Его перевод не дошел. Вспыхнула моя лампочка.

— Туше Громову. Четыре-один. — Пауза. — Бой за Громовым. Пять… — судья поправился, глянув на счет, — четыре-один, бой окончен по уколам.

Я снял маску. Лицо мокрое, дыхание частое.

Соловьев тоже сорвал маску, раскрасневшийся, тяжело дышащий. Подошел и протянул руку.

— Я тебя видел в прошлом году в протоколе, ты бронзу взял с фехтованием в нижней трети, — сказал он. — Откуда у тебя за год такая шпага? Это не как у пятиборцев. Ты как настоящий фехтовальщик.

— Много работал.

— Работал. — Соловьев усмехнулся, не поверив в простой ответ, как и многие другие до него. — За год с нижней трети до такого уровня не наработаешь. Ну да ладно. — Он мотнул головой. — В финале, если выйдем оба, посмотрим еще раз.

Группу я выиграл начисто, пять побед из пяти, лучший результат в группе. По числу нанесенных уколов один из лучших на всем первенстве. Из нижней трети, где я болтался год назад, я вылетел наверх.

В финальную часть, на выбывание, я попал одним из самых лучших. Первый бой сетки взял уверенно, с незнакомым ростовчанином пять-два.

Во втором одолел москвича из «Динамо», пять-три, эта схватка получилась тяжелее, но я ее взял. И в полуфинальной части сетки мне выпал Голубев.

Тот самый Голубев, горьковский, местный боец, шпажист, год назад взявший серебро. На своих трибунах, при поддержке своих зрителей.

Мы встали на дорожку и зал загудел, болея за него.

— На дорожке готовы? Бой начали.

Голубев знал меня по зональным соревнованиям и по прошлогоднему турниру. Знал мой провал атаки и контратаку в темп.

Он готовился к этому. К моей нынешней форме, выросшей за год, он готов не был, как и все, он не думал, что я так неприятно изменюсь.

Бой пошел жаркий, на равных, укол в укол. Голубев настоящий шпажист, это тебе не Соловьев.

Он был посильнее, тем более это дома, при поддержке зала, поэтому бился злее. Он взял первый укол длинной атакой в руку, поймав меня на сближении.

Я ответил вторым намерением, открыл линию, вызвал его атаку и снял на контртемпе с закрытием. Один-один.

Он взял второй на размене, рискнув на двойной укол, который ему был выгоден как догоняющему. Я выровнял провалом и встречей. Два-два.

Зал кипел. Горьковские трибуны гудели за Голубева, свистели и улюлюкали.

На третьем уколе мой соперник пошел в свою лучшую атаку, стрелой, броском, как Соловьев, только быстрее и злее. Я встретил его контратакой с оппозицией, отведя клинок, но он в последний миг сменил линию.

Обвел мою оппозицию и достал меня в плечо, одновременно поймав мой укол в руку.

— Двойной туше. Громов и Голубев по уколу. Три-три.

На шпаге двойной идет обоим и это держало бой на краю провала. Тот кто возьмет следующие два укола, тот и пробьется в финал.

Четвертый укол. Голубев, наученный горьким опытом, не пошел больше в стрелу, я снимал ее контратакой.

Он выбрал терпеливое ожидание, начал играть клинком. Ждал моей атаки, чтобы взять на встречу, как Соловьев.

Мы кружили, прощупывали друг друга, зал затих в ожидании. Я не пошел на его терпение прямой атакой.

Сыграл его же оружием, открыл нарочно руку, приманкой, вызывая его укол на опережение, в котором он был мастер. Голубев клюнул на мою удочку, пошел в открытую кисть.

На его уколе, который я ждал и готовил, я убрал руку коротким движением кисти, выводя из-под его острия и в тот же темп уколол его в вытянувшуюся при атаке руку, закрывшись гардой. Его острие проткнуло пустоту там, где только что была моя кисть. Вспыхнула моя лампочка.

— Туше Громову. Четыре-три.

Зал ахнул и затих. Горьковские трибуны замолчали, их Голубев впервые за бой мог проиграть.

Пятый укол, решающий. Голубев понимал, что проигрывает.

Сделал то, что делают все в таком положении, пошел на риск, всем телом, последней атакой, броском стрелой в корпус. Ва-банк, в надежде что его спасут свои трибуны и родной зал.

Длинный, отчаянный выпад, обычно он спасал его против всех, кроме меня нынешнего.

Я не отступил и не принял его на защиту. Я встретил его в темп, контратакой с оппозицией, точно так, как встречал стрелу Соловьева, но теперь увереннее и четче.

Вытянул руку в его атаку, уколом в корпус, сильной частью клинка с гардой отвел его острие в сторону, мимо себя. Его клинок ушел за мое плечо, в воздух. Мое острие вошло ему в нагрудник, в самый центр.

Снова зажглась лампочка в мою пользу.

— Туше Громову. Пять-три. Бой окончен.

Я снял маску. Зал молчал секунду, не ожидавший, что приезжий неизвестный новичок возьмет их Голубева, потом отозвался хлопками, сдержанными, но честными. Бой был хорош, это все видели.

Голубев снял маску. Мокрый, тяжело дышащий и красный, с всклокоченными волосами. Подошел и подал руку.

— Год назад я обошел тебя в беге на семнадцать секунд, — сказал он. — На фехтовании ты мне тогда сотню очков отдал. Сейчас ты меня в фехтовании взял меня пять-три и это у меня дома, на глазах моих же болельщиков. — Он покачал головой, тяжело отдуваясь. — Это какой-то другой Громов приехал. Не тот, что в прошлом году.

— Да нет, все тот же. Только я все это время тяжело работал над собой.

— За год так невозможно наработать. — усмехнулся Голубев. — Ну, посмотрим что ты там наработал в беге. Он у тебя тоже был слабый. Если он у тебя остался такой же, я тебя в беге сделаю, как в прошлом году, и по сумме очков мы еще поборемся. Если же нет… — Он не договорил. — Ладно, посмотрим.

Он отошел к своему горьковскому тренеру.

В финале фехтования, в последнем бою сетки, меня ждал Терентьев. Москвич, из ЦСКА, двукратный чемпион республики, фаворит, прошедший катком свою половину сетки, также, как я свою.

Это уже последний бой фехтовального дня, вершина горы так сказать. После него уже пойдут остальные четыре дисциплины.

Терентьев снял маску на своей дорожке, посмотрел через зал в мою сторону, спокойно, оценивающе, совсем без превосходства или хвастовства.

Год назад он порвал меня на мелкие лоскутки. Теперь же видел, как я надрал задницу Голубеву на глазах его собственных болельщиков.

Лев Борисович подошел, пока я вытирал шею полотенцем.

— Соловьева ты взял, Голубева тоже, — сказал он негромко, но без обычной сдержанности, с сияющими глазами. — Год назад на этих дорожках ты был в нижней трети. Сегодня ты в финале фехтования первенства РСФСР, против двукратного чемпиона. — Он замолчал. — Как ни закончится твой поединок с Терентьевым, ты уже доказал, что шпага у тебя далеко не слабое место. Иди и сделай его, если сможешь. А не возьмешь, то отдашь чемпиону немного, не сотню очков, как год назад. Давай, вперед, Громов.

Я надел маску. Пошел через зал к финальной дорожке.

Терентьев как раз надевал свою маску. Аппарат электрофиксатора мигнул, проверяя контакт. Судья встал между нами и поднял руку.

Шпага лежала в руке как влитая, та самая, что год назад была для меня как проклятие.

— На дорожке готовы? Бой!