Ударный метод мы начали осваивать в ноябре, в спортзале ДЮСШ, на матах.

Никитин раздобыл тумбы разной высоты: сорок, шестьдесят и восемьдесят сантиметров. Начали с малой высоты.

Я вставал на тумбу сорока сантиметров, спрыгивал на мат двумя ногами и в момент касания, не задерживаясь ни на долю секунды, выпрыгивал вверх как можно резче. Спрыгнул, отскочил. Спрыгнул, отскочил.

По десять раз в подходе, по три-четыре подхода, через день, не каждый день, ведь ударная нагрузка тяжелая для связок. Верхошанский в своих работах предупреждал, что чаще трех раз в неделю ее давать нельзя, особенно растущему организму.

Первые две недели мышцы и связки отзывались тупой болью, голеностоп, колени, ахилл. Незнакомая нагрузка, резкая, ударная, не такая плавная, как от бега.

Я не гнал скорость, шел по нарастающей, как и предписывал метод. Сперва малая высота тумбы, малый объем, потом постепенно выше и больше. К декабрю перешел на тумбу высотой шестьдесят сантиметров, к январю на восемьдесят, с приземлением и мгновенным выпрыгиванием вперед, в длину, имитируя беговое отталкивание.

Силовую мы делали в зале тяжелой атлетики при стадионе «Локомотив», два раза в неделю, под руководством отдельного человека, штангиста-разрядника, которого Никитин попросил приглядывать за техникой подъема. Не на массу, а на мощность.

Приседания со средним весом, в половину моего предельного, но с взрывным выпрыгиванием из нижней точки. Запрыгивания на высокую тумбу со штангой на плечах.

Выпады с весом. Все на быстроту движения, не на медленный жим до отказа. Мышца училась включаться резко и мощно, то, что нужно для финишного рывка и для отталкивания в каждом шаге.

Воеводин, узнав про силовую подготовку, поначалу хмурился. Подошел ко мне на стадионе после кросса, в своей шубе и ушанке.

— Мне Никитин сказал, тебя в качалку водят. Со штангой приседать.

— Есть такое, Михаил Ефимович.

— Бегуну штанга лишний груз. Забьешь ноги, станут как колоды, скорость потеряешь. Я тридцать лет бегунов готовлю, ни один со штангой не приседал.

— Никитин под свой контроль взял, экспериментально. Если не пойдет, вернемся к вашему методу.

— Ну-ну. — Воеводин не поверил, но спорить с Никитиным не стал. — Посмотрим к зиме, какие у тебя ноги будут.

Темповый бег вставили в недельный план отдельной тренировкой, в манеже зимой, когда стадион встал под снег. Не длинный кросс Воеводина и не его короткие резкие интервалы, а средняя дистанция в постоянном высоком темпе на грани закисления.

Я бежал три километра по манежному кругу в темпе, который мог держать на пределе минут пятнадцать-двадцать. После каждого километра останавливался на десять секунд, мерил пульс пальцами на сонной артерии по часам, шесть секунд, умножить на десять.

Держал пульс в районе ста семидесяти, той самой пороговой зоны. Никитин стоял с секундомером, записывал время километра и пульс, который я называл вслух.

Эти остановки поначалу удивляли всех в манеже, бегуны так не делали, бежали как придется. Но Никитин сразу понял их смысл, это ведь измеряемая нагрузка вместо нагрузки на глаз.

Надо не бежать быстро, а бежать на пульсе сто семьдесят, точно, по числу, под контролем. Это тот же контроль, который Никитин любил во всем, он на разборах требовал цифры, а не ощущения. Тренировка по пульсу легла в его систему как родная.

Технику ставили медленнее всего, переучивать вбитый годами шаг тяжелее, чем учить новый. Я работал над постановкой стопы под центр тяжести, не выбросом вперед на пятку.

Еще трудился над частотой шага, учился бежать чаще, около ста восьмидесяти шагов в минуту, короче и быстрее, а не реже и размашистее. Никитин для счета частоты приспособил метроном, обычный музыкальный метроном, который выпросил в музыкальной школе по соседству.

Ставил его на сто восемьдесят ударов и заставлял меня бежать по манежу в такт щелчкам, попадая шагом в удар. Первые тренировки я постоянно сбивался, шаг не ложился в темп метронома, был реже.

Через месяц стал попадать, частота выросла, шаг укоротился и участился, торможение на каждом шаге ушло.

К концу декабря пошли первые сдвиги.

Не резко, бег ведь не фехтование, в нем нет внезапных скачков, тело перестраивается медленно, неделя за неделей. Но цифры в тетради поползли в нужную сторону.

Полтора километра, стоявшие два года на отметке четыре сорок четыре, к концу декабря я пробежал на контрольной за четыре тридцать девять. Через месяц, в конце января за четыре тридцать пять.

И главное появился финиш. На контрольном забеге в конце января Никитин поставил мне соревнование.

Пустил бежать полтора километра против Дягилева, того самого, что ездил с нами в Горький и бегал заметно сильнее меня. Год назад Дягилев обошел бы меня на финише без вопросов.

Теперь, на последних трехстах метрах, когда Дягилев пошел в свой финишный рывок, я ответил тем же. Не ровным накатом, как раньше, а взрывным выходом, тем самым, что наработал ударным методом и силовой. Догнал его и обошел на последних метрах.

Воеводин стоял на финише с секундомером. Когда я пересек линию первым, он опустил секундомер, посмотрел на цифры, потом на меня и снова на цифры.

— Четыре тридцать пять, — сказал он. — И Дягилева достал на финише. Дягилев у меня полтора километра за четыре тридцать бегает, призер области. А ты его на финише смог взять.

— Так уж получилось, Михаил Ефимович. — тяжело дыша, ответил я.

Воеводин помолчал и пожевал губами под седыми усами.

— Силовая, говоришь. Прыжки эти с тумбы… — Он покачал головой. — Тридцать лет бегунов гоняю по-старому. А тут пацан со штангой и с прыжками за три месяца финиш себе поставил, какого у него отродясь не было. — Он сунул секундомер в карман. — Ладно, признаю. Расскажешь мне потом про этот ударный метод толком. Может, и других так попробую учить.

— А что тут рассказывать? Это Верхошанского метод, Михаил Ефимович. В сборниках есть, в областной библиотеке.

— Верхошанского. — Воеводин кивнул, запоминая фамилию. — Надо же. А я и не слыхал.

К началу февраля, перед самым выездом в Горький, бег вышел у меня из положения слабейшего вида. Он еще не стал сильнейшим, стрельба, конкур и фехтование оставались впереди него, но перестал быть ямой, в которую соперники сливали меня на финише.

Четыре тридцать три на полтора километра, с финишным рывком, который теперь у меня появился. Голубев на прошлом первенстве обошел меня в беге на семнадцать секунд. С таким бегом, как сейчас, он бы у меня столько уже не взял.

Никитин во время последнего разбора перед Горьким свел цифры по всем пяти видам и посмотрел общую картину.

— Шпага твое сильное оружие. Бег вышел из слабых сторон, теперь ты вооружен финишем. Стрельба, конкур, плавание под контролем. — Он закрыл тетрадь. — Год назад ты ехал в Горький с плохим фехтованием шпагой и с провисающим бегом. Сейчас едешь без этих слабостей. Пять ровных дисциплин, две из них стрельба и конкур, на голову выше многих. Это другой Громов, уже не прошлогодний бронзовый. — Он посмотрел на меня поверх очков. — В Горьком мы будем охотиться за золотом и за мастером. Голубев и Терентьев тебя таким еще не видели.

За окном тренерской стоял конец зимы, рано темнело. Никитин неторопливо сматывал левой рукой провод секундомера. До Горького оставалось две недели.

Но у меня оставалось еще кое-что, надо добить.

Пистолет я вел у Харченко с осени, параллельно с винтовкой, и давалось это тяжело.

На юниорских стартах иы стреляли из винтовки, лежа, с упора, по неподвижной мишени. Тут я держал свои сорок семь-сорок восемь без труда, винтовка давно шла в руку.

Но взрослая программа, союзная и олимпийская, уже давно держалась на пистолете. малокалиберный Марголина, дистанция двадцать пять метров, стойка стоя на одной вытянутой руке.

Мишень поворачивается лицом на три секунды, уходит боком на семь, двадцать выстрелов в четырех сериях. На каждый выстрел дается те самые три секунды появления и ни мгновением больше.

Винтовочная неторопливая работа с упора, с долгой задержкой дыхания и поиском центра, тут не годилась совсем. Три секунды не ждут.

Первое время, еще осенью, я выбивал из пистолета двадцать-тридцать очков за серию из пятидесяти, позорный для меня уровень, на котором я не стрелял с прошлой жизни. Винтовочная школа мешала, я ловил центр и держал, как привык, а мишень уходила раньше, чем я успевал дожать спуск.

Харченко вбивал в меня другой принцип, пистолетный, скоростной. Не ловить центр и терять время, а проводить стволом через мишень и спускать крючок в момент прохождения.

В общежитии я работал с самодельным деревянным тренажером, черный квадрат на пружинной задвижке, который Харченко смастерил мне заранее. Каждый вечер по сотне подъемов руки к повороту квадрата, под щелчок задвижки, который мне отбивал Архипов, читая свой учебник по плаванию.

К зиме, через год работы, пистолет вышел с провального уровня на средний. Я уже делал пятьдесят-шестьдесят очков за серию вместо двадцати.

Это уже второй разряд по пистолету, не позорный уровень новичка, но все равно недостаточно. К взрослому зачету, тем более к союзному уровню, этого не хватало.

И вот зимой, готовясь к Горькому, я добавил в пистолет то же, что и в бег. Методы, опередившие свое время, поданные Харченко как где-то вычитанные и опробованные.

Я начал с холостого тренажа в объеме, какого в советской пистолетной школе тех лет еще не давали. Тренеры считали, что настрел решает. Мол чем больше боевых патронов, тем лучше стрелок.

Я оспорил эту аксиому, основной объем работы перенес на холостые без патронов, на подъем руки и обработку спуска, а боевой настрел оставил как проверку. На каждый боевой выстрел десять холостых подъемов, отработка движения и спуска без выстрела.

Это чтобы поставить движение чисто, не отвлекаясь на отдачу и на результат пробоины. Харченко поначалу хмыкнул, настрел-то где? но согласился попробовать, когда я объяснил.

Рука запоминает движение одинаково, что с выстрелом, что без. А так можно сделать в десять раз больше повторов за то же время, не дергая крючок на ожидании выстрела.

Во-вторых работа с дыханием и пульсом под скоростной выстрел. На винтовке я стрелял в паузе между ударами сердца, на долгой задержке, тут это не годилось.

Три секунды мало для долгой задержки. Я перестроил дыхание под скоростной режим.

Ствол поднимается на полувыдохе. Короткая задержка ровно на те три секунды поворота мишени.

Спуск на проходе через центр, до того как сердце ударит и качнет мушку. Не подгонять выстрел под удар сердца, а уложиться в межударный промежуток. В доли секунды.

Это требовало знать свой пульс на огневом рубеже. Поэтому я знал его. Мерил пальцами, как привык.

Затем постановка хвата и изготовка оружия под мою короткую руку. Казенный Марголина подогнан под чужую кисть.

Под более длинную и широкую ладонь, рукоять не совпадала с моими пальцами. Харченко по моей просьбе, тут он удивился, откуда я знаю про такое, нарастил рукоять самодельной деревянной накладкой.

Подогнал ортопедически под мою кисть, чтобы ствол сам ложился в линию руки, без доворота кистью. Подгонка рукояти под конкретную ладонь известна в стрелковом спорте.

Но тонкую ортопедическую подгонку с упором под основание большого пальца на районном уровне не делали. Харченко конструировал такое впервые по моим указаниям.

Ворчал, что я ему голову морочу. Но потом, увидев, как ровно встал ствол, замолчал.

Затем идеомоторная тренировка. Перед каждой серией я закрывал глаза и прокручивал в голове весь выстрел целиком.

Поворот мишени, подъем руки, проход ствола через центр, спуск и попадание в десятку. Мысленный прогон движения перед реальным.

В спортивной психологии это назовут идеомоторикой и поставят на поток много позже. Тогда о таком на районном стрельбище никто не слыхал.

Я подал это Харченко как психологический настрой. Он не возражал.

Стрелки народ суеверный, у каждого свой ритуал перед серией. Моя мысленная работа выглядела как ритуал.

К февралю пистолет пошел вверх заметно. Не до винтовочного уровня, пистолет вообще требует больше лет подготовки, чем винтовка.

Но с пятидесяти-шестидесяти очков за серию я поднялся к ста двадцати-ста сорока из двухсот за полную программу из двадцати выстрелов. Это уже уверенный первый разряд по пистолету, на подходе к мастерскому.

Харченко в последнюю пятницу перед Горьким посмотрел мою программу, записал результаты в журнал и сказал, протирая очки:

— На юниорском в Горьком у тебя еще будет винтовка, пистолет там пока не нужен. Но я тебе скажу так. — Он надел очки. — К взрослому зачету, к Союзу, к твоему Монреалю, который Никитин тебе напел, стрелять будешь из этого. — Он кивнул на Марголина. — Вот к тому времени у тебя пистолет должен стоять как влитой. Год назад ты из него двадцать очков щелкал. Сейчас сто сорок делаешь. Еще год в том же темпе, и будет двести. Откуда ты эти свои штуки берешь, я не спрашиваю. Никитин предупредил, что ты такой особенный. Но штуки эти рабочие. Я их себе записал, у других учеников попробую.

— Так и надо, Никита Сергеевич. Они хорошо работают.

— Посмотрим. — Он закрыл журнал. — Иди. В Горьком добивай винтовкой, пистолет к лету поставим окончательно.

В Горький мы выехали поездом, в ночь, как и год назад, тем же маршрутом, ночным плацкартом.

Только команда была уже не та и сам я другой.

Никитин в этот раз ехал сам, сердце у него позволяло, доктор разрешил.

Пропустить первенство, на которое он готовил ученика весь сезон, он не мог. Сидел в плацкарте на нижней полке у прохода, с папкой документов на коленях и термосом чая в клетчатом чехле.

Лев Борисович тоже поехал. Команда Пензенской области по пятиборью среди юниоров, нас четверо, я первым номером посева, а не последним, как год назад.

За окном тянулась та же зимняя темнота, поля под снегом и огни станций — Никольск, Лунино и другие. Проводница разносила белье в синей обертке, Никитин расплатился за него из командировочных.

Крепкий чай из вагонного титана, с привкусом металла. Никитин достал из сумки домашнее, мать напекла ему в дорогу пирожков с капустой, он разделил на команду.

— Год назад ты ехал сюда первый раз, без меня, — сказал он негромко, когда младшие в команде уснули на верхних полках. — Вернулся с бронзой и с намерением отыграться. Этот год мы с тобой готовились. Теперь едешь со мной, подготовленный еще лучше. Едешь за золотом.

— Голубев и Терентьев тоже там будут?

— Будут. Я узнавал через оргкомитет, заявки поданы. Голубев как обычно дома, в Горьком, опять при своих болельщиках. Терентьев приедет из Москвы, он по-прежнему фаворит. — Никитин отпил чая. — Но год назад они тебя видели другим, с проваленным фехтованием. Таким, как сейчас, не видели. Это твой козырь, они не готовы к тому что у тебя так быстро выросли результаты. Ты приедешь другой.

— Шпага у них тоже за год наверняка выросла.

— Конечно. Голубев шпажист, он на ней всегда силен, у него свой прогресс. Терентьев тоже подтянулся. Не думай, что они стояли на месте, пока ты работал. Но у тебя рост по двум видам сразу, шпага и бег с финишем. Это два вида, в которых ты прибавил больше, чем они. Вот этим и возьмешь их, если сможешь. — Он помолчал. — Я тебе не гарантирую золото. Но гарантирую, что ты будешь биться за него на равных, а не за бронзу, как год назад. Остальное выясним уже там.

Прибыли в Горький утром. Тот же вокзал с башней и шпилем, северный мороз, крепче пензенского, с ветром с Волги.

Автобус оргкомитета отвез нас через весь город на Автозавод, в спорткомплекс «Торпедо». Знакомая гостиница при комплексе, столовая по талонам и мандатная комиссия в фойе.

На комиссии Никитин подал нашу папку. Дошли до меня, председатель глянул в журнал, потом на меня:

— Громов, Пензенская область. Прошлогодний бронзовый призер. — Он сделал пометку. — Стартовый номер семь.

Седьмой номер по высокому посеву, для тех, кого сеют вверху по прошлогоднему результату. Бронзового призера сеяли высоко.

Проверку оружия я прошел у того же стола с оружейным мастером. Подобрал шпагу из казенного фонда, теперь я знал, какую брать.

Перебрал четыре, выбрал по балансу, с центром тяжести ближе к гарде, проверил усилие нажимной головки и электроконтакт. Мастер поставил клеймо и закрепил за номером семь.

Голубева я увидел в фехтовальном зале вечером, на разминке. В зеленой форме «Локомотива», со шпагой, отрабатывал у дальней дорожки.

Он увидел меня через зал и кивнул. Я кивнул в ответ. Рядом с ним стоял Терентьев, в форме ЦСКА, светловолосый, уверенный, прошлогодний чемпион. Тоже посмотрел в мою сторону, как смотрят на знакомого соперника.

Никитин перед отбоем зашел в номер, проверил, все ли на месте к утру.

— Подъем в семь. Завтрак в полвосьмого. В девять в зал, разминка со Львом Борисовичем по шпаге. Открытие в десять, фехтование сразу после начала. — Он остановился в дверях. — Спи.

Он погасил свет и вышел. Я долго лежал в темноте прежде чем заснуть.