В Пензу мы вернулись утренним поездом. На вокзале Пенза-I было сыро и серо, февраль сходил, под ногами на перроне таял ноздреватый снег, перемешанный с угольной крошкой.

Лев Борисович пересчитал команду в последний раз, раздал паспорта и отпустил нас. Дягилев с двумя другими пошли к трамваю, я к автобусу на Кирова. Бронзовая медаль в коробочке лежала в портфеле, между страницами тетради и всю дорогу от Горького я ее не доставал

Чемодан занес в общежитие, переоделся, умылся с дороги. Архипов был на тренировке, в комнате привычный порядок: заправленная койка, учебник по плаванию корешком вверх на столе, форма «Динамо» на спинке стула.

Я не стал ложиться, хоть и не спал толком в ночном поезде. До среды, до часов посещения в больнице, оставалось полдня.

Я съел в столовой ДЮСШ поздний обед по талону, вернулся в комнату, открыл тетрадь и до четырех часов переписывал начисто горьковские записи, по дисциплинам, очкам, местам, чтобы во время разговора с Никитиным держать все цифры под рукой.

В четыре пошел на улицу Лермонтова.

Областная клиническая встретила тем же запахом, что и в январе: карболка, хлорка, поверх них вареная капуста из кухни в конце коридора. Я сдал пальто в гардероб, надел казенный халат с завязками на спине, поднялся на третий этаж.

Нянечка в окошке записала меня в журнал, не спрашивая фамилию, за полтора месяца уже запомнила.

Никитин в этот раз сидел не в кресле у окна, а на стуле у стола в торце палаты, одетый в свой серый свитер, без больничного халата. Перед ним на столе лежала развернутая газета, рядом тонкая книжка Тютчева с золотым обрезом и телеграмма, бланк с наклеенными полосками текста. Телеграмма Льва Борисовича, отбитая из Горького в день финала.

Он поднял на меня глаза, кивнул на табурет напротив.

— Выписывают через неделю, — сказал он первым делом, заметив, что я смотрю на его одежду. — Уже разрешают одеваться, ходить по отделению. Сердце, говорят, дало рубец, держится. — Он отодвинул газету. — Садись. Ты взял бронзу. Давай рассказывай. По порядку, не торопясь. Я тут не на дорожке стою, времени у меня много.

Я сел, положил тетрадь на колени открыл на нужной странице и стал рассказывать.

Начал с фехтования. С того, как утром перед боями Лев Борисович за полчаса поставил мне в первом приближении укол в руку с оппозицией, единственное, что успели добавить под шпагу за то утро.

С первого боя в группе, с ростовским, где я пошел в привычном рапирном рисунке, провалил его атаку, достал в корпус и одновременно получил укол в незакрытую кисть. Рассказал все как есть без остатка.

Никитин слушал молча, не перебивая и не уточняя. Только один раз, на месте про двойные уколы, чуть качнул головой, не упрекая, а отмечая про себя.

Я перешел к плаванию, конкуру и стрельбе, где отстрелял сорок восемь из пятидесяти, лучший результат из нашей тройки, без помех, в строгой тишине. К бегу, где я отдал Голубеву семнадцать секунд, этого ему хватило, чтобы выйти на второе место.

Когда я закончил, Никитин помолчал. За окном палаты серел поздний февральский день, на больничном дворе на скамейке лежал мокрый, оседающий снег.

— Где проиграл, понял? — спросил он наконец.

— На фехтовании. Шпага не пошла.

— Правильно. — Он кивнул. — Я тебе в январе говорил, что месяц на шпагу мало. Ты это подтвердил на деле, в Горьком, своими руками. Теперь у тебя есть не только мои слова, а собственный опыт. Это дороже. — Он подвинул к себе тетрадь, посмотрел на мою запись. — До следующего республиканского первенства год. Это время мы изучаем шпагу. Это твоя главная работа на сезон. Стрельбу, конкур, плавание, бег держишь на уровне, не роняешь. А шпагу поднимаешь с нижней трети, где ты был в Горьком, до первой пятерки. Тогда с твоими сильными видами ты на следующем первенстве уже не будешь третий. Ты будешь биться за золото. Запиши это как главную задачу. Покажешь мне через неделю, как выпишусь.

Я сделал как он сказал и записал. На чистой строке, печатными: «Главная задача шпага. С нижней трети до первой пятерки». Никитин посмотрел, как я пишу, и больше про Горький не сказал ни слова.

Через неделю его выписали.

На работу он вышел не сразу в полную силу, доктор разрешил поначалу по полдня, и первые две недели Никитин появлялся в ДЮСШ к обеду, сидел в тренерской до вечера, вел разборы, но на манеж и в бассейн не ездил, берег сердце.

Похудевший, с серым еще лицом, он двигался медленнее прежнего, по лестнице поднимался с остановкой на площадке. Но блокнот снова был в левой руке, пустой правый рукав привычно подколот булавкой у плеча. На людях он его опять заправлял, как до больницы, и только я знал, что в палате он его не подкалывал.

К концу марта он вышел на полный день.

Первое, что он сделал, вернувшись по-настоящему, это собрал на своем столе под зеленой лампой все бумаги разом, мою тетрадь, годовой план Льва Борисовича по фехтованию, и свои собственные расчеты, которые вел в больнице на листках левой рукой.

Свел все в один план на год. Я сидел напротив и смотрел, как он раскладывает листки по столу, сверяет и прикидывает.

— Шпага, — сказал он, когда разложил. — Распишем не наскоком, а по этапам, по порядку. Первое это физика. Кисть и предплечье под тяжелое оружие. Шпага весит до семисот семидесяти граммов против четырехсот пятидесяти на рапире. Почти вдвое тяжелее. Твоя кисть поставлена под небольшую тяжесть — винтовку с упором и рапиру. Под тяжелую шпагу на длинном бою твоя кисть не натренирована, садится к четвертому поединку, острие начинает плыть. Так и было в Горьком, посмотри свои записи, последние твои бои хуже первых. Это техника тебя подвела, а кисть.

— Да так и есть, — подтвердил я. Так оно и было.

— Значит, ставим выносливость кисти под вес, который тяжелее боевого. Это месяцы работы, не недели. Второе техника шпаги, отдельная от рапирной, будем изучать заново. Третье перенос техники в живой бой, против клинка, не на стенке. По порядку, не перескакивая. Перескочишь этап, получишь вторую бронзу.

Физику кисти мы начали немедля, когда сошел снег и стало можно работать с открытым окном в зале, чтобы не задыхаться от нагрузки в духоте.

Лев Борисович с Никитиным расписали отдельный блок, после основной тренировки, каждый день по двадцать минут, на кисть и предплечье, под весом тяжелее боевой шпаги. Никитин достал из старого инвентарного шкафа тренировочный клинок с тяжелой гардой, навинтил на нее свинцовую насадку, и шпага стала весить килограмм с лишним, почти вдвое тяжелее боевой.

Эту утяжеленную шпагу я держал на вытянутой руке в боевой стойке, на время. В первый день всего сорок секунд, рука падала сама, предплечье сводило судорогой.

Лев Борисович стоял рядом с секундомером, как Крюков когда-то в первый день в спортзале ПТУ и записывал время. Через неделю я держал минуту.

Через две недели полторы минуты. К концу мая три минуты на вытянутой руке, без дрожи в острие.

Потом пошли уколы утяжеленной шпагой в мишень на стене, не на технику, а для развития выносливости. Сто уколов подряд, рука между уколами не опускается, держит клинок на весу.

Кисть к концу этой сотни горела ровным жгучим жаром и это знакомое ощущение. Так же горели ладони в слесарной мастерской ПТУ от напильника, сотни движений за час, нажим на ходе вперед.

Только теперь жгло не там, где я держал напильник, а глубже, в тех мышцах предплечья, что ведут острие на длинной руке и держат его в линии.

К физике добавились эспандер и пластилин. Эспандер кистевой Никитин дал жесткий, армейский, тугой, сказал делать по двести сжатий каждой рукой утром и вечером.

Первые дни пальцы к ночи не разгибались до конца, я отмачивал их в горячей воде в умывальной. Пластилин Лев Борисович принес сам, кусок, серый, заскорузлый, велел разминать по вечерам пальцами вооруженной руки, для развития мелких мышц. Тех, что ведут острие тонко, не грубой силой, а чувством.

Я сидел вечерами за столом в комнате на Кирова и мял пластилин, пока Архипов читал свой учебник по плаванию и щелкал, как и зимой, моим стрелковым тренажером, когда я переходил к пистолету.

К июню кисть переменилась. Утяжеленную шпагу я держал на вытянутой руке пять минут. Боевая после нее ложилась в руку легкая, как рапира.

Во время длинного боя из восьми поединков кисть больше не горела к четвертой схватке, острие держало линию до последнего укола в последнем бою.

Технику шпаги ставили параллельно с физикой, не дожидаясь, пока кисть дойдет до конца, по средам у Льва Борисовича в зале и по выходным отдельными занятиями, которые Никитин выкроил в плане за счет легких дней.

И вот тут, на технике, проявилось то, что я хотел скрыть, но Лев Борисович и Никитин сразу заметили.

На рапире я отработал целый год, и сделал это хорошо. Контратака в темп, провал атаки и встреча на возврате, слияние защиты с ответом в один темп, все это я в свое время принес из той, прошлой жизни, где фехтовал не один десяток лет.

Только фехтовал я там шпагой. Пятиборье в будущем всегда проводилось шпагой, рапиры в нем нет.

Когда в новой жизни, полтора года назад, меня поставили на рапиру по упрощенной юниорской программе, а упрощали ее везде, в районе и на области, я использовал свои навыки шпаги для рапиры. Обрезал навыки под правила, приоритет атаки, которого нет на шпаге, поражаемый корпус и легкий клинок.

Это была шпага, сжатая под рапиру. И сжатая удачно, рапира давалась мне легко, я не проигрывал боев на областных и зональных соревнованиях.

Теперь, на шпаге, сжимать ничего не требовалось. Можно разворачивать арсенал целиком, со всеми навыками, которые я знал из прошлой жизни.

Беда только в том, что новое тело их почти забыло.

Год работы на рапире въелся в молодые мышцы несмываемой привычкой. Рука сама шла в корпус и не прикрывала кисть, на рапире кисть не поражается, там это незачем.

Рука сама работала в таком приоритете, не закрываясь на контратаке. На рапире приоритет атакующего прощал открытую контратаку, на шпаге за нее приходилось платить двойным уколом.

Шпажные движения, которые в прошлой жизни намертво сидели в мышечной памяти взрослого пятиборца, в этом теле приходилось ставить заново, поверх слоя навыков работы на рапире. Головой я их знал все до единого. Тело должно было вспоминать с трудом, один за другим.

Вот это и оказалось настоящей работой. Не выучить заново, а вспомнить навыки и перенести в новое тело.

На первом же занятии по чистой технике, в начале мая, я показал Льву Борисовичу укол в руку с оппозицией. Не в первом приближении, как он наскоро ставил мне утром перед Горьким, а полностью, с переводом, захватом чужого клинка в свою линию и закрытием собственной кисти гардой в момент укола. Лев Борисович остановил занятие на середине.

— Стоп. — Он опустил свою шпагу. — Это ты откуда взял?

— Сам пробую. — Я ответил, как и приготовился. — Я изучил, как Кузьмин меня в Горьком достал. Запомнил его движение, дома разложил по частям.

— За два месяца после Горького ты разложил по частям движение мастера-шпажиста? И теперь делаешь его мне? Причем так чисто делаешь.

— Через раз выходит, но не всегда.

Это была правда, и за нее можно держаться. В памяти остались знания приема целиком, безошибочно.

Тело выполняло его через раз, спотыкаясь на рапирной привычке открыть кисть. Но Лев Борисович видел все полностью, опытным глазом.

Он увидел, что юный пятиборец, у которого за плечами месяц шпаги и провал в Горьком, вдруг показывает движение, которое его собственные шпажисты в ДЮСШ ставят за два-три года.

Он не поверил в мое объяснение. Так же, как не поверил Зубов в первый день на стадионе «Труд» и удивился Крюков и конечно же не поверил Никитин в коммуналке на Карла Маркса. Но, как и все они, допытываться не стал. Постоял, посмотрел на меня поверх своей шпаги долгим взглядом, и сказал только:

— Ну, разложил так разложил. Отрабатывай до восьми из десяти. Через раз мне на дорожке не нужно.

Я старался контролировать свои навыки. Это важнее всего, не вывалить весь арсенал разом.

Внезапный мастер шпаги из ниоткуда не прошел бы даже у привыкшего ко мне Льва Борисовича, не говоря уже о Никитине, который и так знал про меня больше, чем говорил. Я выдавал по одному приему в неделю-полторы, и каждый обставлял одинаково.

Попробовал, разложил по чужому бою, увидел у соперника или вспомнил из книжки. Прием за приемом, неделя за неделей, я переносил в эту реальность то, что помнил из прошлой жизни.

Укол в руку с оппозицией. Ремиз, то есть повторный укол без возврата руки. Батман с переводом на длинной шпажной дистанции.

А еще действие второго намерения, то есть вызвать чужую атаку нарочно открытой линией и взять ее на контртемп, с обязательным закрытием, чтоб не словить двойной. Работу на дальней дистанции, где длинный выпад идет в открывающуюся кисть противника, в ближайшую цель, раньше, чем тот достанет тебя.

Никитин на разборах смотрел, как растет уровень моего фехтования и записывал в блокнот короткие пометки. Однажды, не поднимая глаз от страницы, сказал ровным голосом:

— Ты эти приемы не пробуешь, Громов. Ты их вспоминаешь.

Я промолчал. Отвечать тут было нечего, любое слово прозвучало бы хуже молчания.

— Я тебя про это спрашивать не буду, — продолжил Никитин, с тихим шелестом перевернув страницу блокнота. — Мы с тобой про это договорились полтора года назад, у меня дома. Откуда это у тебя, это твое дело. Мне важно одно, к следующему соревнованию твоя шпага должна быть как у Д'Артаньяна. Так что вспоминай быстрее. Время есть, но его не так много, как кажется.

Весна и начало лета прошли на сборах под Никольском, в сосновом бору на берегу реки, в дощатых корпусах с печками-голландками. Шпагу мы там гоняли каждый день.

Лев Борисович привез на сборы двух старших шпажистов из ДЮСШ, нарочно для спарринга, чтобы я работал не на пустой стенке, а против живого, думающего клинка. Утром общая физика и бег, днем две дисциплины по плану.

Вечером, после ужина, в дощатом спортзале лагеря, при двух тусклых лампах под потолком, снова шпага. Стук клинков, гудение электрофиксатора от движка, который Лев Борисович привез с собой, шарканье ног по дощатому полу, запах разогретой канифоли и пота из-под масок.

Вскоре рост пошел неудержимо. Привычка к рапире в новом теле перекрылась шпагой.

Понемногу, день за днем, как новая краска покрывает старую. Рука стала сама прикрывать кисть в атаке.

Я держал дальнюю дистанцию под укол в руку. Закрывал контратаку оппозицией, как полагается, не оставляя себя под двойной. То, что раньше выходило через раз, теперь получалось восемь из десяти, а к концу сборов и все девять.

На контрольных боях со старшими шпажистами в конце сборов я спокойно одолевал их. Не за счет физики, я был младше обоих, легче и короче в руке.

За счет того арсенала, который наконец перетек из прошлой жизни в это новое, за полгода наработанное под шпагу тело. Дистанция, темп, укол в руку на чужой подготовке, второе намерение.

Те самые принципы, что когда-то держали меня на дорожке взрослым пятиборцем, теперь работали в молодом теле, переставшем им сопротивляться.

Никитин в последний день сборов посмотрел мой контрольный бой со старшим из шпажистов от начала до конца, не отрываясь. Сделал в блокноте пометку. Подождал, пока я сниму маску и подойду.

— Шпага вышла из опалы, — сказал он. — В Горьком ты по ней был бы в нижней трети. Сейчас по области наверняка в первой пятерке, по стране проверим на осенних стартах. К февральскому первенству доведем до такого уровня, при котором ты уже не отдаешь Голубеву сотню очков по фехтованию. Сейчас ты идешь с ним вровень. А то и выше.

— А Терентьев?

— Терентьев фаворит. — Никитин закрыл блокнот. — Но он идет на трех сильных дисциплинах и двух средних. Если ты добьешь шпагу до его уровня, а свои сильные виды удержишь, то есть стрельбу, конкур и плавание, тогда у тебя по сумме получится пять отличных дисциплин против трех его сильных. Это арифметика пятиборья, ты ее знаешь с области. Бронза была картой того, что надо отыгрывать. Вот ты по этой карте и отработал. Скоро мы проверим на местности, верная ли вышла у нас карта.

За окном дощатого корпуса догорал последний летний вечер. В сосновом бору пахло нагретой за день хвоей и дымком из лагерной кухни.

Никитин сидел на лавке у стены спортзала, в сером пиджаке поверх свитера, с подколотым правым рукавом, вернувшийся к работе. Сматывал левой рукой провод электрофиксатора в моток, неторопливо, виток за витком и задумчиво поглядывал на меня.