В первую субботу февраля я приехал в армейский манеж на конкур. Третья суббота без Никитина.

Степан Трофимович встретил меня у денников. В стеганке, в галифе, с недоуздком через плечо. Не стал спрашивать, кого выводить, сам решил.

— Сегодня Орлика.

Он вывел серого в яблоках мерина. Не того деревенского Орлика из Громовки и не того гнедого, что мне выпал в Кузнецке осенью семьдесят второго, это кличка ходовая, у каждого второго конюха свой Орлик.

Этот пензенский манежный, тренировочный мерин лет десяти, серый в темно-серых яблоках по корпусу, с белесой гривой. Я работал на нем осенью, на нескольких тренировках при Никитине, до того как меня закрепили за Зефиркой.

Спокойный, рабочий, без норова, но с одной особенностью, толчок перед барьером брал чуть раньше, чем другие лошади, любил оторваться с запасом по расстоянию.

Я взял повод, подошел ближе и погладил коня. Орлик повел ухом, узнавая меня.

Пока я обтирал ему спину под седловку, Степан Трофимович пошел к конкурному полю. И стал сам расставлять барьеры.

Не по той схеме, что я записал в тетрадь со слов Никитина. По своей.

Я заметил это не сразу, только когда вывел Орлика на разминку и пошел глазами по полю, увидел, что расстояния между препятствиями другие. Не те, что у Никитина.

Связка из двух барьеров стояла чуть шире, на один мах галопа с натягом, а не впритык. Оксер сдвинут ближе к повороту, заход на него короче. Тройник переставлен с подъема на ровное.

Я подъехал к Степану Трофимовичу.

— Схема другая.

— Ну да. — Конюх поправил верхнюю жердь на оксере, не оборачиваясь. — У Никитина твоего схема удобная. Под учебу хорошая, расстояния ровные, лошади легко считать ногу. — Он положил жердь на зацеп, выпрямился. — А у лошади свой ум. На старте тебе никто ровную схему не поставит. Поставят как поставят, и лошадь дадут какую получится. Расстояния будут чужие. Привыкнешь к удобному, на чужом сыпанешься.

Я посмотрел на перестановку. Расстояния непривычные, под Орлика с его ранним толчком, особенно связка, поставленная шире обычного.

Ладно чего уж там.

— Хорошо. Работаю по вашей схеме.

— Ну и молодец. — Степан Трофимович отошел к бровке, встал, скрестив руки. Он остался смотреть, впервые за три субботы не ушел к конюшне, а стоял у поля.

Я вывел Орлика на маршрут.

Разминка шагом, рысью, потом галопом. Орлик шел ровно.

Я чувствовал его ранний толчок еще на разминочных поворотах, он стремился оторваться раньше, я придерживал темп, чтобы не дать ему прыгать издалека.

Старт.

Первое препятствие чухонец. Орлик пошел, оторвался чуть раньше, чем я готовил, но я уже ждал этого, подал корпус вперед заранее. Прошли чисто.

Затем калитка. Это препятствие Орлик тоже взял чисто.

Третье тройник, переставленный на ровное место. Без подъема прыжок вышел иначе, плоский. Но тоже без замечаний.

Теперь поворот. Оксер, сдвинутый ближе к повороту, с коротким заходом.

Тут я едва успел собрать Орлика после поворота, заход в три темпа вместо привычных пяти. Выслал шенкелем, дал растянуться.

Орлик взял ширину, чиркнул задними копытами, но не сбил. Прошли на грани провала.

Затем пятое и шестое препятствия прошел одиночными.

Шестым по перестановке Степана Трофимовича стояла связка из двух барьеров, та самая, поставленная шире обычного, на мах галопа с натягом.

Я зашел в нее под левый темп. Первый барьер Орлик взял и оторвался, по своей привычке, раньше.

Из-за раннего толчка он приземлился после первого барьера дальше, чем я рассчитывал. До второго барьера осталось расстояние больше, чем на один мах галопа, но меньше, чем на два.

Орлик слегка растерялся. В ноге не помещалось ни одного полного маха, ни двух коротких.

Он сунулся под второй барьер слишком близко, на укороченном последнем темпе. Прыгнул резко, крутясь в воздухе.

Меня выкинуло из седла. Правая нога вышла из стремени, оно качнулось пустым под брюхом лошади.

Я удержался в седле на одном шенкеле и балансе корпуса, но правая нога болталась без опоры.

Орлик приземлился. Я не упал.

Второй барьер связки тоже взят, чисто, без повала, но я остался без правого стремени.

Я не стал ловить стремя на ходу это сбило бы темп и могло вовсе уронить меня. Довел маршрут на одном левом стремени, удерживая равновесие корпусом, как учили на тренировках без стремян.

Седьмое и восьмое препятствие тоже взяли чисто, на балансе.

А теперь и финиш.

Перевел Орлика на шаг. Поймал правое стремя носком сапога, вдел ногу. Прошел круг шагом, давая лошади остыть.

Подъехал к Степану Трофимовичу. Слез.

Конюх молчал. Смотрел на меня, на Орлика, на связку, поставленную шире обычного.

— Связку взял, а стремя потерял, — сказал я.

Степан Трофимович не ответил на это ни «хорошо», ни «плохо».

— Еще раз, — сказал он.

Я развернул Орлика и повел обратно на старт.

Второй прогон. На связке той самой, я зашел иначе.

Не дал Орлику оторваться рано на первом барьере, придержал его на подходе чуть сильнее, шенкелем выслал точно за один темп, не раньше, чтобы он не прыгнул издалека.

Орлик взял первый барьер без раннего отрыва, приземлился ближе, и до второго барьера лег ровный один мах галопа.

Второй барьер связки в итоге взяли чисто. Стремя не потерял.

Я довел маршрут до конца и слез с коня.

Степан Трофимович кивнул один раз.

— Вот теперь по лошади. — Он взял повод у меня из рук. — В первый раз ты шел по своей ноге, не по его. Орлик рано рвет, ты это знаешь, а на связке забыл, пошел как по ровной никитинской схеме. Лошадь тебе и показала как надо. Во второй раз пошел по его ноге. Связка та же, лошадь тоже и стремя на месте.

— Понял.

— Разбери барьеры. Сложи к стене.

Он повел Орлика в денник.

В воскресенье я снова пошел в областную клиническую, на улицу Лермонтова. Третий мой визит за три недели.

Никитин уже сидел. Не валялся на подушке, как в первый раз, а сидел в кресле у окна, в халате, с пледом на коленях.

Выглядел лучше, чем две недели назад. Лицо все еще серое, но глаза живее, и осанка вернулась, спина прямее, плечи не осели.

Пустой правый рукав халата он и тут не подкалывал, рукав лежал поверх пледа. Но смотрел Никитин уже не в окно, отвернувшись, а на дверь, ждал, видимо, посетителя.

— Громов. Садись.

Я сел на стул у кресла. Тетрадь на колени, по привычке.

— Чай мать оставила в термосе. Будешь наливай.

— Не надо.

— Рассказывай что там у тебя.

Я рассказал про субботу в манеже. Про то, что Степан Трофимович вывел Орлика и расставил барьеры по своей схеме, не по той, что я записал со слов Никитина.

Про чужие расстояния, связку шире обычного, оксер ближе к повороту. Про то, как на связке Орлик оторвался рано, по своей привычке, и я потерял стремя, потому что шел по ровной никитинской ноге, а не по орликовой.

Про второй прогон, где я придержал Орлика на подходе, не дал ему рвануть рано, и взял связку чисто, не потеряв стремени.

Никитин молча слушал. Не перебивал, не уточнял. Смотрел на меня внимательно, как смотрел на разборах в тренерской.

Когда я закончил, он помолчал.

Потом сказал:

— Степан правильно сделал. Это я его попросил.

Я посмотрел на Никитина.

— Когда успели?

— На прошлой неделе. Лев Борисович к нему заезжал по моей просьбе, передал что нужно сделать. Я просил поставить тебе чужую схему, а не мою. И лошадь дать с особенностью, не ровную Зефирку, а Орлика с его ранним толчком. Чтоб ты на чужом расстоянии и на другой ноге поработал, не на удобном коне.

Я молчал пару мгновений.

— Значит, вы уже распоряжаетесь из больницы.

Никитин посмотрел в окно. На серый февральский двор, голые деревья, скамейку, на которой за две недели снег то таял, то нарастал снова.

— А ты думал, я тут просто Тютчева читаю?

Помолчал.

— Хотя Тютчева я тоже читаю. — Он кивнул на тумбочку, где лежала тонкая книга с золотым обрезом. — Но не только его. У меня тут много времени думать. Я твою подготовку к Горькому в голове разложил по дням. Что не успеваю проверить сам, передаю через Льва Борисовича. Степан, Воеводин, Харченко, все они получили от меня письма. Каждому по его дисциплине, что с тобой делать в феврале.

— Письма? Вы пишете?

— Левой рукой. Медленно. Но пишу. — Никитин чуть качнул головой. — Лежать и не работать, этого я не умею. Если б умел, может, и не лежал бы тут. Доктор говорит, мне покой нужен. Покой мне будет на пенсии. А пока у нас первенство РСФСР через две недели, и мой ученик едет туда первый раз без меня. Какой уж тут покой.

Он перевел взгляд с окна на меня.

— По бегу как дела?

— Норма. Четыре сорок четыре на полтора, держу как положено.

— Стрельба?

— Винтовка сорок шесть-сорок восемь. Показатели по пистолету растут, но к Горькому на взрослый зачет еще рано, там юниорская винтовка.

— Фехтование? Шпагу начал?

— Начал. Со Львом Борисовичем. Шпага тяжелее рапиры, баланс другой, приоритета атаки нет. Перестраиваюсь.

— Давай адаптируйся быстрее. На РСФСР среди юниоров шпага уже может быть в программе, вовсе не рапира. Узнай у Льва Борисовича точно, какое оружие будет в Горьком.

— Хорошо.

Никитин кивнул.

Я открыл тетрадь на странице февраля. Развернул к Никитину.

Он взял карандаш с тумбочки, левой рукой, уже увереннее, чем две недели назад. Поставил «ВН» в правом нижнем углу страницы. Буквы вышли тверже, чем в прошлый раз, рука восстанавливалась.

Вернул тетрадь.

— Иди. Ты уже тут полчаса. Не волнуй нянечку.

Я встал и убрал тетрадь.

— Виктор Семенович.

— Что тебе?

— В среду приду снова.

— Приходи. К среде узнай про оружие в Горьком. И принеси цифры по пистолету за неделю, хочу посмотреть, как у тебя растут показатели.

Я вышел. В коридоре у окна постоял минуту, как стоял в прошлые разы когда был здесь.

За стеклом двор, деревья, скамейка. Нетронутый снег на скамейке сегодня лежал ровным слоем.

Пошел к выходу.

Письмо от Крюкова пришло в конце февраля, за несколько дней до выезда в Горький.

Кастелянша окликнула меня в коридоре общежития, протянула конверт. Обратный адрес Сердобск, ПТУ-3, спортзал, Крюкову.

Я раз в месяц переписывал Крюкову ключевые страницы тетради и отправлял почтой, это была давняя договоренность, с самого переезда в Пензу. Крюков читал, разбирал, отвечал. Связь со мной он держал, как и обещал в день моего отъезда.

Я вскрыл конверт в комнате. Внутри две страницы, исписанные карандашом, плотным крюковским почерком, без полей, строчка к строчке, как он привык экономить бумагу.

Разбор моих январских и февральских записей. По пунктам.

По бегу норма. Крюков отметил, что переменный темп держу, четыре сорок четыре на полтора для февраля хорошо, к Горькому даст Бог, вырасту к четырем сорока.

По стрельбе просадка. Крюков заметил по цифрам, что винтовочная серия в феврале села на три очка против декабрьской. Вместо сорока восьми-сорока девяти пошло сорок шесть.

Написал, чтобы я выяснил причину, скорее всего пистолетные тренировки сбивают винтовочный хват, мягкий пистолетный кистевой хват противоречит жесткому винтовочному с упора, порекомендовал делать их раздельно по дням, не мешать в одной тренировке.

По конкуру замечание про стремя. Крюков прочитал мою запись про субботу в манеже, про потерянное стремя на связке.

Написал, что потеря стремени это не случайность, а нарушение посадки, центр тяжести ушел назад при раннем толчке лошади. Посоветовал работать без стремян на корде, по двадцать минут в тренировку, восстанавливать глубокую посадку, тогда стремя не потеряешь ни на какой ноге.

Все по делу, все точно. Крюков разбирал мои записи так же, как разбирал бы их Никитин, сухо, по пунктам, без лишних слов.

Последний абзац был короткий. Отдельно от разбора, в конце второй страницы:

«Никитин позвонил мне на неделе, в спортзал, через директора ПТУ вызвали к телефону. Говорили недолго. Сказал, что ты держишься. Это от него большая похвала».

Я перечитал последнее предложение дважды.

Никитин почти никогда не хвалил меня. За два года я не слышал от него ни «молодец», ни «хорошо», ни «горжусь».

Только «понял», «не понял», «сделал», «не сделал», «норма». Слово «спасибо» он у меня отменил как лишнее между тренером и спортсменом. Похвалы от него не было никогда, ни после получения КМС, ни после Кузнецка, ни после зональных.

А тут он позвонил Крюкову из больницы, через директора ПТУ, левой рукой набирая номер или диктуя нянечке, и сказал только пару слово про меня.

Крюков, знавший Никитина и понимавший цену его слов, передал это для меня напрямую, это от него похвала.

Я сложил письмо и спрятал его под тетрадь, на стол. Под тетрадь с планом января и февраля. До выезда в Горький оставалось четыре дня.

Выезд назначили на двадцать пятое февраля, поездом, в ночь. Первенство РСФСР среди юниоров по современному пятиборью открывалось двадцать седьмого в Горьком и шло четыре дня.

За день до выезда, в воскресенье, я сходил к Никитину в последний раз перед стартом. Он сидел в кресле у окна, уже почти как обычно, спина прямая, голос ровный, хотя вставать ему пока не разрешали, ходил по палате только до двери и обратно, под присмотром нянечки.

— Узнал какое будет оружие в Горьком? — спросил он первым делом.

— Через Льва Борисовича, он запрос послал в оргкомитет. На юниорском РСФСР в этом году шпага, п не рапира.

Никитин кивнул, будто ждал именно этого.

— Значит, как я говорил, шпага. Сколько у тебя на нее времени осталось?

— Месяц со Львом Борисовичем. С января перешел.

— Месяц это мало. — Никитин помолчал. — Слушай про шпагу отдельно, я тебе скажу, чего Лев Борисович за месяц вбить не успел, а тебе это в Горьком пригодится.

Он говорил минут десять, ровным голосом, глядя в окно. Про то, чем шпага отличается от рапиры в бою.

На шпаге нет приоритета атаки, кто первый коснулся, того и укол, а при одновременном касании засчитывается обоим. Еще на шпаге поражаемая поверхность весь клинок, не только корпус, как в рапире, и потому самая частая цель в пятиборном бою это вооруженная рука и кисть противника, ближайшая к тебе мишень.

В рапире я привык работать на контратаке в темп, минуя соединение, а на шпаге контратака без защиты дает двойной укол, который засчитывается обоим, и потому контратаку надо обязательно закрывать защитой, с оппозицией, чтобы свой укол прошел, а чужой нет.

— Твой коронный рисунок провал атаки и встреча на возврате, на шпаге работает, — закончил Никитин. — Но добавь к нему укол в руку на подготовке. Шпажисты держат вооруженную руку вытянутой, она у них ближе всего к твоему острию. На зональных Голубев тебя уколами в руку брал, помнишь? Он шпажист, у него это в крови. Вот ты у него этому и учись по ходу боя. Бей в кисть и в предплечье, пока он готовит свою длинную атаку.

— Голубев тоже будет в Горьком. Он местный, горьковский.

— Знаю. Дома стены помогают. Учти это. — Никитин посмотрел на меня. — Но дома и спрос с него больше. На своем первенстве, при своих тренерах и трибунах, проиграть приезжему из Пензы для него хуже, чем проиграть на выезде. Это психологически давит на него. Используй это.

Он просмотрел цифры и показатели в тетради.

— Все. Иди готовься. После Горького придешь, расскажешь как все прошло. Не звони мне оттуда, телефон в палату не проведен, да и незачем. Лев Борисович при тебе, он разберет на месте что нужно. Я тут подожду.

— Хорошо.

— Ну иди.

В понедельник, в день выезда, прошла последняя легкая тренировка, разминочная, по всем видам понемногу, для тонуса, без нагрузки.

Воеводин погонял меня двадцать минут по дорожке на легком, Бородин дал полчаса в бассейне на технику, Харченко потребовал сделать пятнадцать выстрелов из винтовки для руки.

Конкура перед выездом не было, последний прогон на Орлике прошел в субботу. Лев Борисович провел короткий бой на шпагах, без счета, для контакта руки с оружием.

Вещи я собрал с вечера. Сложил в фанерный чемодан тренировочный костюм, две смены белья, спортивную обувь, мыло, бритвенный прибор для будущего. Тетрадь в клеенчатой обложке отдельно, в портфель.

Спортивную экипировку по дисциплинам в отдельную брезентовую сумку: плавки, шапочка, очки, стрелковая куртка с ремнем, конкурные бриджи и краги, фехтовальная форма: куртка, нагрудник, перчатка, маска. Шпагу казенную выдадут в Горьком, свою не вез.

На вокзал Пенза-I мы приехали к десяти вечера.