Вечером после конкура я добрался до общежития к восьми. Архипов на тренировке у Бородина, в комнате никого.

Я разделся, сходил в общую кухню, нагрел чайник, заварил из своего пакета чая со смородиновым листом, мать прислала с последней посылкой, в декабре.

Сел за стол и открыл тетрадь.

Тетрадь моя по пятиборью к концу декабря уже занимала больше половины общего объема, сто исписанных страниц из двухсот.

Я отлистал на страницу зонального старта, заведенную еще до выезда. На странице три столбика, по три дня соревнований. Первые уже заполнены, страница частично исписана.

Я перечитал свои записи, чтобы вспомнить ход событий перед записью второго дня.

Фехтование и плавание.

Фехтование шло в зале ДЮСШ, где я два года тренировался у Льва Борисовича два года. Восемнадцать участников, круговая система с двумя группами по девять. В моей группе из заметных был только горьковский шпажист Голубев, девятнадцати лет, мастер спорта международного класса по фехтованию на шпагах, переведенный на пятиборье год назад.

Шпажист, не рапирист, для пятиборья имеет преимущество, на современном уровне фехтуют именно шпагами, а не рапирами, как у нас на областных юниорских.

У шпаги другая техника, длиннее клинок, нет приоритета атаки, любое касание идет в зачет. Я с рапиры на шпагу еще не перешел, на пензенском зональном меня поставили работать рапирой, по решению судейской коллегии для упрощения программы юниоров.

Но на следующем зональном или на РСФСР шпага уже будет обязательна. К этому надо готовиться.

У меня восемь побед из восьми. Голубева я взял со счетом пять-три, через провал атаки и встречу.

Уколы сначала отдавал, Голубев взял три, в каждом на его проходе после моего отступления. Основной прием у него это длинный выпад в полную руку, она у него длиннее моего сантиметров на двадцать.

Контратака в двойной темп с ним сработала два раза, оба раза не в мою пользу по приоритету. С Голубевым на шпаге будет иначе, приоритета нет, двойные считаются обоим.

Плавание шло во второй половине дня, в бассейне на двадцать пять метров, пензенском, на «Локомотиве», не на «Суре». Малая вода, привычная мне, три поворота на сто метров.

На первой дорожке красовался кировский пятиборец Ермолаев, низкорослый, с короткой тягой, не сильный пловец. По соседней шел все тот же горьковский Голубев. После фехтования он шел вторым по сумме, я первым.

В итоге вышло время 1.02.7 у меня. 1.02.1 у Голубева. Отдал шесть десятых миллисекунд.

Малый бассейн кувырки чистые, не в кувырках разница. Голубев сильнее плечом, тяга длиннее. Это его возможности, не мои. Взять на повороте в большом бассейне это моя школа.

Двое из тридцати пензенских ребят за обедом подходили, спрашивали про Голубева. Я отвечал коротко, по делу.

Один из них Лебедев, тот самый из сентябрьского первенства, он бежал в моей группе и взял третье место по сумме, приставил ладонь к уху и слушал внимательнее, чем ждали.

После первого дня я шел первым. Голубев второй. Разрыв в очках по ЕВСК около десяти.

Это вся ретроспектива первого дня. Я перевернул страницу, взял шариковую ручку, заменив перо на ручку после Кузнецка, Никитин разрешил для скорости, пером у меня получилось медленно и записал свои впечатления.

После конкура я по сумме все еще первый, но запас от Голубева сократился. Считал по таблице ЕВСК на коленях, было плюс десять, стало плюс четыре.

Минимум для уверенной победы не меньше пятнадцати, по словам Никитина. Сейчас у меня четыре.

У нас впереди два вида стрельба и бег. По стрельбе у меня преимущество, по бегу Голубев сильнее, у него физика мощнее и шаг длиннее, дистанцию полтора километра он закрывает за четыре минуты тридцать восемь. У меня четыре пятьдесят два.

Расчет, чтобы выиграть зональный, нужно по стрельбе взять у Голубева минимум двенадцать-четырнадцать очков, по таблице ЕВСК. То есть отстрелять не меньше сорока пяти из пятидесяти при его обычных сорока двух. По бегу отдать ему не больше десяти секунд.

Стрельба завтра, из винтовки, в десять. Не пистолет, на зональных юниоров пока еще винтовка. Это в мою пользу, пистолет у меня еще полтора месяца не выйдет на уровень.

Закрыл тетрадь. Допил чай. Лег в десять, как и привык.

Долго не мог уснуть. Перед сном проиграл в голове два момента, когда Гранат встал у оксера, и счет в очках.

Два темпа до отрыва, кисть зажата. Десять очков, четыре стало. Теперь надо отстрелять сорок пять из пятидесяти, не меньше.

Заснул около полуночи.

В тир «Динамо» приехал в девять тридцать. Двадцать минут на пристрелку, в десять старт зачетной серии.

Зачет на зональных юниорах это двадцать выстрелов из малокалиберной винтовки, по неподвижной мишени, дистанция пятьдесят метров, лежа с упора. Это юниорская упрощенная программа, не из пистолета по передвигающейся мишени.

Винтовку юниоры держат до перехода на взрослый зачет, а взрослый зачет начинается с восемнадцати. Харченко в тире не было, он отвечал за пистолетную программу, винтовкой на юниорских зачетах занимался другой тренер, старший Захаров из «Локомотива».

Я с ним работал по пятницам по винтовочной программе, наряду с пистолетной у Харченко. Захаров спокойный, военной выправки, седой, с медалями на лацкане пиджака, по обычаю не носимыми, но я знал, что они у него есть.

Я разложился на огневом рубеже. Мат казенный, новый, с зеленой подкладкой.

Ремень захлестнул на левом предплечье, утопил приклад в плечо, утопил щеку на гребень. Винтовка казенная, ТОЗ, досталась мне по жребию номер семь.

Сделал пять пробных. Первый в восьмерку, вверх и влево.

Винтовка пристреляна не под меня. Поправил целик, три щелчка вниз, два вправо. Второй в девятку, чуть выше центра. Еще щелчок вниз. Третий десятка, в центр. Четвертый десятка. Пятый десятка.

Пристрел взят. Винтовка пошла.

В соседней позиции номер шесть лег Голубев. Он на стрельбу выходил из той же группы заплыва, что и я.

В тот же момент я услышать что-то странное.

С позиции номер пять, рядом с Голубевым, послышался металлический стук, кто-то из соседних участников открывал и закрывал затвор не на своей винтовке, а на патроне для проверки. Стук был нерегулярный, но в ритме моей задержки дыхания между прицеливаниями.

Раз за разом, в самый момент моей задержки.

Это не намеренно. У стрелка с пятой позиции казенный патронташ, патроны лежали не плотно, при движении гремели. Стрелок этот куйбышевский, по фамилии не помню, моложе меня на год, нервный, с непоставленной рукой, постоянно перепроверял патроны.

Он не знал, что мешает соседям. Это его привычка из ДОСААФ, где стреляют группой, в гуле, и звук одной из позиций тонет в общем шуме.

Тут на зональном юниорском старте, при шести позициях и судье у каждого второго стрелка, стояла тишина. Его стук пробивал ее.

Первый зачетный выстрел я отдал в восьмерку. Стрелок на пятой позиции в момент моего спуска щелкнул затвором, мушка дрогнула, я повел спуск через дрожь, выстрел ушел низом.

— Восьмерка, — сказал судья за моей спиной с биноклем.

Второй выстрел так же. Стрелок щелкнул в самый неподходящий момент, я не дождался паузы, выстрел ушел в девятку.

— Девятка.

Я попытался дождаться, пока стрелок отщелкается. Прошло секунд тридцать, я держал прицельную дольше нужного.

Винтовка задрожала от долгого удержания. Спустил и заработал восьмерка.

Я выдохнул. Не убрал руки с винтовки, не отпустил приклад и не поднял голову. Лежал в позиции, смотрел в прицел и выравнивал дыхание.

Принял решение.

Я не мог попросить стрелка на пятой позиции прекратить. На соревнованиях это считалось бы жалобой, неспортивным поведением.

Я не мог уйти с рубежа в перерыв, серия уже идет, перерыв только после двадцати выстрелов. Я не мог сменить позицию.

Мог одно изменить свой ритм. Не дожидаться его щелчка.

Не задерживать дыхание дольше нужного. Спускать на проходе, не на удержании, как учил меня Харченко по пистолету. Через центр, не на центре.

С четвертого выстрела я перестроил спуск. Дыхание задержал короче, мушку через центр пропустил быстрее, спуск повел на самом проходе мушки через яблоко.

Стрелок щелкнул затвором в этот момент, я уже выстрелил.

— Десятка.

Пятый и шестой выстрелы попал в десятку. Седьмой девятка, не идеально, но в зачет. Восьмой тоже десятка.

С четвертого по двадцатый выстрел я работал в новом ритме. Не ждал щелчков и не задерживал.

Спускал на проходе. Стрелок на пятой позиции рядом со мной перестал быть препятствием, я его больше не слышал.

Серия закончилась.

Судья записал итог. Подошел к моей позиции, тихо передал в журнал.

— Серия сорок шесть из пятидесяти.

Не сорок девять, как в Кузнецке. Не сорок восемь, как обычно.

Три выстрела в начале я потерял на щелчках другого стрелка.

Я разрядил винтовку. Передал казенному оружейнику, расписался в журнале сдачи. Поднялся с мата.

В коридоре подошел к Голубеву, который сдавал винтовку рядом.

— Сколько?

— Сорок три, — Голубев. — У меня там кто-то щелкал с четвертой позиции, пятая для тебя. Не дал работать в начале. Потом перестроился, добил четырьмя десятками подряд.

— У меня тоже самое.

— У тебя сорок шесть? Чувствуется. Я слышал твою серию, десятки в конце ровные.

— Перестроился через три выстрела. Не стал дожидаться щелчка.

— Угу, — Голубев кивнул. — В следующий раз буду помнить. Не дожидаться.

Никитин стоял у выхода из тира. В пальто, не раздевался. Я подошел, сдал ему карточку зачета.

— Сорок шесть, — Никитин прочитал. — Не сорок восемь. Что случилось?

— Стрелок с пятой позиции слишком громко щелкал затвором в ритме. Первые три выстрела отдал из-за его помехи. С четвертого перестроился спускал на проходе, не дожидаясь паузы.

Никитин кивнул. Не похвалил и не показал, что отметил перестройку.

Только сделал в блокноте короткую пометку левой рукой, не доставая блокнота, прямо у бортика, пометка вышла кривой.

— По сумме после стрельбы. — Он достал листок с расчетами, начатыми накануне. Подсчитал в столбик. — Сорок шесть мне дают по ЕВСК. У Голубева сорок три, на три очка ниже. По таблице десять очков разницы между сорока шестью и сорока тремя. Плюс четыре до стрельбы. Сейчас плюс четырнадцать.

Я молча ждал пока он закончит расчеты.

— Минимум для уверенной победы пятнадцать очков. По бегу Голубев отыграет максимум двенадцать-четырнадцать, если возьмет десять секунд. То есть после бега запас по сумме у тебя будет плюс ноль-два или минус два-четыре. На грани.

— Понял.

— Бег завтра в семнадцать. Сегодня отдых. До пяти спать в комнате. После пяти выйти час прогуляться. Ужин в шесть. Спать в десять.

— Хорошо.

Стадион «Локомотив», семнадцать часов. На улице минус девять, ветер с северо-востока, не сильный, но достаточный, чтобы заходить под куртку.

Дорожка гаревая, под слоем накатанного снега, выровненного с утра. По периметру стадиона горящие прожекторы с угловых столбов, освещение жесткое и белое.

Восемнадцать участников. Общий забег, как и положено по программе.

На старте лидеры пятиборья после стрельбы: я, Голубев, кировский Ермолаев, саратовский Куликов. Голубев стоял справа от меня, по третьей дорожке. Я на второй.

Последние десять минут перед стартом. Я разогревался по периметру стадиона трусцой, разрабатывал плечи, разминал стопы. Никитин стоял у бровки, не подходил.

Подошел Голубев. На разминке.

— У тебя плюс четырнадцать, — сказал он мне ровно. — Ты считал?

— Считал.

— Если я отыграю в беге пятнадцать очков, мы будем вровень по сумме. Я их отыграю. Ты сам понимаешь.

— Может, и отыграешь.

— Не может, а отыграю. У меня дистанция в норму, на сборах в августе делал. У тебя в районе четыре пятьдесят. Двенадцать секунд разницы. По ЕВСК это четырнадцать-пятнадцать очков. Вровень.

— Возможно.

— Не возможно, а точно. — Голубев смотрел мне в лицо, говорил без агрессии, по-деловому. — Я тебе говорю не для того, чтобы испугать. Чтобы предупредить — на финише я тебя достану на рывке. У меня рывок поставленный, я в восемнадцать лет на области бегал восемьсот метров за минуту пятьдесят восемь. У тебя финишного нет, у тебя ровный накат. Это правда?

— Да так и есть.

— Ну вот. Я тебя достану в последних трехстах. Если ты сидишь у меня на хвосте, я подниму темп так, что ты развалишься на дыхалке. Если ты идешь своим темпом, отдельно от меня, я тебя обойду к финишу. Третьего варианта у тебя нет.

— Есть.

— Какой же?

— Я тебе скажу после финиша.

Голубев усмехнулся. Кивнул и отошел к своей дорожке.

Я остался у бровки.

Подошел Никитин.

— Что он сказал?

— Сказал, что на финише меня достанет на рывке.

— Возможно. У него рывок поставленный, у тебя ровный накат. Это правда.

— Знаю.

— Что будешь делать?

Я подумал.

— У него рывок это последние триста метров. Он будет копить силы до этого момента. Если я ему не дам копить, он рывок не сделает. Я возьму темп выше его обычного с самого начала, он сядет ко мне на хвост и потеряет финиш или останется в своем темпе и пропустит меня вперед. Я не выиграю у него скорость на финише, но я могу выиграть у него темп на дистанции.

Никитин долго смотрел на меня.

— Это рискованно. Если ты возьмешь темп выше своего обычного и не вытянешь, ты выдохнешься раньше последнего круга. Тогда он тебя обойдет с большим запасом, не на двенадцать секунд, а на двадцать. По ЕВСК это будет минус двадцать пять очков, и ты проиграешь зональные.

— Знаю.

— Ты в этом уверен?

— Не в выигрыше. Уверен в том, что иначе он меня достанет точно. Так у меня хоть есть шанс.

Никитин молчал секунд пять. Потом кивнул.

— Ладно, давай иди. Кто не рискует тот не пьет шампанского.

Стартер стоял с пистолетом. Я устроился на колодках на второй дорожке.

— На старт.

Я наклонился, ноги в колодках, руки на дорожке за линией.

— Внимание.

Раздался выстрел.

Я ушел не в свой темп, как привык. Я ушел в темп Голубева, длинный шаг, быстрый накат.

На первых ста метрах я обошел его на полкорпуса. Это было непривычно. Голубев в первый момент удивился, но не повелся, остался в своем темпе, я знал, что он пойдет за моим.

На втором круге, к четырехстам метрам, мы оба шли первыми. Я впереди на полкорпуса, Голубев на хвосте. Третий, кировский Ермолаев, отстал на десять метров.

На отметке шестьсот я держал темп выше своего обычного. Дыхание шло частое, на два шага вдох, на два выдох.

Восемьсот метров. Голубев чуть прибавил. Сел мне на пятку. Уже не на хвосте, на пятке.

Тысяча метров. Голубев не отставал.

Тысяча двести. Голубев в полуметре от меня.

Я слышал его дыхание, он тоже начал частить, два-два, как и я. Его обычный ритм, три-три, я знал по тренировкам, на которых мы пересекались. Сейчас он шел в чужом ритме.

Тысяча триста. Двести метров до финиша.

Я почувствовал, как из меня уходят силы. Прямо волнами как во время отлива. Бедра тяжелые, голеностопы горят напряжением. Дыхалка еще шла, легкие тянули.

Тысяча четыреста. Осталось сто метров.

Голубев пошел в свой знаменитый рывок. Длинный шаг, мощный накат, плечи раскрыл, руки в полное движение.

Я почувствовал, как он начинает обходить меня по третьей дорожке справа. Но не стал оставаться на второй дорожке.

Перешел на третью, наперехват ему. Не блокируя, на параллель.

Голубев увидел, что я перешел на его дорожку. Он не сбавил, но в его шаге появилась короткая заминка, он ждал, что я сяду к нему на пятку, а я пошел рядом. Это сбило ему ритм рывка.

Последние пятьдесят метров.

Я держался рядом с ним, плечо к плечу. Не обогнал, держался ровно.

Бедра уже горели, дыхалка шла короче, я тащил последние метры на чистом упрямстве, на той самой жесткости, которая нарабатывается не за один сезон.

Финишную ленту мы оба пересекли почти одновременно. Я на полкорпуса впереди.

Я обошел его на финише.

Замедлился до шага, потом до полной остановки. Согнулся, руки на коленях, дыхание через горло, голова между плечами. Бок справа плевался огнем. Ноги тряслись.

Голубев тоже остановился. Согнулся рядом.

Воеводин встал рядом с секундомером:

— Громов — четыре сорок четыре. Голубев — четыре сорок пять.

Я выиграл бег на секунду.

Через десять минут в фойе спорткомплекса главный судья зачитывал итоговый протокол.

— Зональные соревнования «Трудовых резервов» Поволжья по современному пятиборью среди юниоров. По итогам пяти видов, по сумме очков по таблице ЕВСК, личное первенство.

— Третье место Ермолаев Александр, ДЮСШ Кировская область.

Раздались аплодисменты.

— Второе место Голубев Андрей, ДЮСШ-2 Горьковская область, спортобщество «Локомотив».

Снова хлопки.

— Первое место Громов Алексей, ДЮСШ-1 Пензенская область, по линии облспорткомитета.

Опять аплодисменты. Никитин молча стоял рядом.

Меня вызвали к трибуне. Врчучили грамоту от облспорткомитета, небольшой и серебристый кубок, с гравировкой: «Зональные соревнования „Трудовых резервов“ Поволжья. Современное пятиборье. Юниоры. Декабрь 1973».

Голубев подошел вторым. Поднялся на ступень ниже и подал мне руку.

— Ты меня переиграл на стратегии, — сказал он тихо.

— Я знал, что у тебя мощный финишный рывок. Не дал тебе копить силы.

— Я не учел, что ты сменишь темп так высоко с самого старта. Я думал, ты начнешь к четырехстам и тогда я тебя достану.

— Я знаю, что ты так думал.

— Угу. — Он кивнул. — На следующих стартах я не повторю эту ошибку. Учту.

— Давай-давай. Я придумаю что-нибудь новенькое.

После награждения фотография всех призеров на ступенях. Местный газетчик с «Зорким-2», вспышка.

В машине обратно к ДЮСШ Никитин не разговаривал. Сидел напротив меня в салоне «Москвича-412» спорткомитета и смотрел в окно. Кубок я держал на коленях, тяжелый, прохладный.

В общежитии, в комнате, Архипов читал учебник. Поднял на меня глаза.

— Ого, поздравляю! Выиграл?

— Выиграл.

Он закрыл учебник. Подошел к моему столу и посмотрел на кубок.

— Какой маленький. На союзном будут больше.

— Твоими устами…

Он сел обратно за свой стол.

Я снял куртку. Открыл тетрадь. Перешел на страницу третьего дня, стрельба, бег. Записал все, что произошло за день.

В конце страницы указал отдельной строкой:

«Голубев главный соперник на РСФСР в феврале. На шпаге все будет иначе, чем на рапире. Стрельба в Горьком, по горьковским правилам, может быть с пистолета, надо узнать заранее. Финишный рывок у Голубева работает, у меня нет. Стратегия: не давать копить силы. Темп с первого круга».

Закрыл тетрадь. Сунул под матрас, к стене.

В коридоре кто-то зашаркал в тапках, хлопнула дверь. За окном низко шумел завод, в ночную смену, и было слышно, как тепловоз дважды коротко прогудел в депо, переставляя вагоны.