Зональные соревнования «Трудовых резервов» Поволжья по современному пятиборью среди юниоров поставили на середину декабря, в Пензе, на базе областного совета. Шесть областей региона прислали свои сборные: Пензенская, Куйбышевская, Саратовская, Ульяновская, Горьковская, Кировская.

По два-три участника от области, всего восемнадцать человек. Я выступал в составе пензенской команды, под первым номером.

Конкур проходил во второй день, на манеже войсковой части, том же манеже, где я взял Орлика в октябре семьдесят второго и где работал на разминках с Зорина с сентября семьдесят третьего. Бревенчатое здание, песчано-опилочный грунт, привычный запах конского пота, кожи сбруи, нашатыря и теплого навоза.

Но лошади на этом старте были не местные манежные, не Зефирка, на которой я работал второй сезон. Армейский манеж по правилам зонального первенства предоставлял жеребьевочный комплект, шесть голов из своего рабочего табуна, в основном из тех, на которых сами военные не выступали, а гоняли по объезжаемой группе.

Жеребьевка состоялась за час до старта, в дежурке при манеже. Главный судья по конкуру, мужчина лет пятидесяти из горьковской ДЮСШ, в синем спортивном костюме, разложил на столе шесть свернутых вчетверо бумажек.

Участники подходили по одному, в порядке стартовых номеров. Я подошел вторым после ульяновского пятиборца, доставшего себе кличку «Береза».

Развернул бумажку.

«Гранат. Денник 4».

Я отошел от стола и отправился по коридору к денникам.

Денники в манеже стояли вдоль одной стены, шесть деревянных стойл с решетчатыми дверями. У каждой двери табличка с кличкой, написанной мелом на черной фанере. У четвертой двери «ГРАНАТ».

Конюх армейского манежа Степан Трофимович стоял у соседнего, пятого денника, расчесывал гриву серой кобылы. В стеганке, в галифе, в кирзовых сапогах, лет шестидесяти, с прокуренными усами и руками, какие бывают у людей, всю жизнь работавших с лошадьми, широкие в ладонях, с короткими сильными пальцами, в нескольких местах коричневые от въевшейся годами грязи.

— Громов?

— Он самый.

— Тебе достался четвертый. Гнедой жеребец. Восемь лет. — Степан Трофимович вынул гребень из гривы соседней кобылы, повернулся ко мне. — Не торопись с ним. Он чужих не любит.

— Не любит это как?

— Не вздорный и не злой. — Конюх подобрал слова. — Но настороженный. У него хозяин один на всю жизнь, у нас в манеже его объезжает только лейтенант Костромин, с шестьдесят восьмого года. Когда чужой подходит, Гранат его сначала проверяет. Не покусит, не ударит. Просто прижмет уши и не пустит до себя. Если пройдешь проверку, пойдет нормально, конь честный, барьеры берет. Если не пройдешь будет плясать на разминке, на маршруте откажет на первом же тяжелом препятствии.

— А как пройти?

Степан Трофимович усмехнулся в усы.

— Так это уж сам. Если б учили, все б проходили.

Подошел к четвертому деннику и открыл щеколду. Заглянул внутрь, проверил, держит ли жеребец повод от привязи.

— Заходи. Я свою закончу, приду на седловку.

Я зашел в денник. Прикрыл за собой щеколду.

Гранат стоял в дальнем углу денника, мордой к стене. Не повернулся ко мне.

Хвост вильнул один раз, как будто отгоняя муху, хотя сейчас декабрь, мух нет. Просто вильнул.

Гнедой. Темно-гнедой, почти каштановый, с черной гривой и черным хвостом.

Холка высокая, я прикинул на глаз, сантиметра сто шестьдесят семь, выше Зефирки на голову. Корпус крепкий, сухой, плечо мощное.

Рабочая лошадь, не выставочная, со следами седловки в виде потертостей на спине. На правой задней ноге у бабки белая отметина в форме пятна, как пролитое молоко на копыто.

Уши у него прижаты. Не плоско к шее, но заметно, кончики уведены назад и вниз, не подняты вверх и не повернуты ко мне. Так лошадь сообщает миру, что окружающая среда ей сейчас не нравится. Не страх, а настороженность.

Я не подошел сразу. Встал у двери, в трех шагах от него.

Сделал глубокий медленный выдох, низкий, через нос, на грудной звук. Такой выдох лошади узнают, как свой собственный, у них в табуне этот сигнал означает все спокойно.

Гранат повел правым ухом, повернул его в мою сторону. Не голову, только ухо. Левое осталось прижатым.

Я постоял минуту молча, ничего не делая. Не подавал руки, не подходил, молчал. Просто стоял и дышал ровно.

Через минуту он повернул голову на четверть. Скосил на меня правый глаз.

Темный, влажный, с тонкой каймой по краю радужки. Не агрессивный взгляд, не испуганный, а оценивающий.

Я опять выдохнул, тот же низкий грудной выдох.

Гранат еще полминуты постоял с поворотом головы на четверть. Потом повернулся всем корпусом и развернулся боком ко мне. Уши еще прижаты, но кончики чуть приподнялись.

Я сделал один шаг к нему. Не два, не три, а один. Замер на месте.

Он не отступил. Не опустил голову.

Еще один шаг.

Конь не двинулся.

Третий шаг и я у его плеча, на расстоянии вытянутой руки.

Поднял левую ладонь, не к шее, а сбоку, к плечу. На уровне его глаза. Чтобы он видел руку, не пугался, что я ее заношу.

Подержал в воздухе. Гранат повел носом, проверяя мой запах.

Потом я переместил ладонь, медленно, сверху вниз, на холку. Не на шею с гривой, не на морду или на лоб.

На холку, там, где лошадь сама не достает себя зубами, а в табуне поэтому лошади чешут друг другу это место.

Положил ладонь плашмя, без давления. Постоял так пять секунд. Подавил слегка вниз, нащупывая мышцу под холкой.

Гранат повел кожей по холке, мелкая дрожь пробежала под моей ладонью, как от слепня. Не отстранился. Это проверка через тело, лошадь пробовала, что я делаю с ее кожей.

Я не убрал руку, а медленно продолжил продавливать, по кругу, диаметром с кулак.

Левое ухо у него начало подниматься. Сначала чуть-чуть, кончик пошел вверх. Потом еще. Через минуту работы по холке оба уха стояли прямо.

Я не остановился. Продолжил по кругу, чуть расширив радиус.

Подвел ладонь к началу гривы, у основания шеи. Постоял там полминуты.

Гранат опустил голову, на ладонь длиннее, чем держал до этого. Это была первая его уступка.

В деннике пахло им, теплым запахом коня, потом, легким нашатырным духом мочи из угла, и сухим овсом из кормушки. Не плохим запахом, а нормальным. Я постоял еще минут десять.

Снаружи появился Степан Трофимович. Заглянул через решетку двери.

Не вошел. Посмотрел на меня и на Граната, мы оба стояли спокойно, мои руки на холке у жеребца, его уши прямые. Конюх кивнул сам себе.

— Седловать?

— Можно седловать.

Он зашел с седлом, потником и оголовьем. Я отошел на полшага, не убирая полностью руки с холки.

Степан Трофимович работал быстро и без лишних движений. Расправил потник по спине, проверил, нет ли складок, наложил казенное конкурное седло.

Подтянул подпругу. Я проверил пальцами, два пальца проходят между ремнем и боком. Поправил, попросил подтянуть еще на одну дырку.

— Не любит он туго подпругу-то, — заметил Степан Трофимович.

— Туго не значит до перетянутости. Это нормально.

— Ну, тебе виднее.

Он надел оголовье, Гранат принял трензель спокойно, разжал зубы, как обычная лошадь, без сопротивления. Это второй знак, что проверка пройдена.

Разминка прошла на манеже, перед стартом. Я вывел Граната, прошел шагом два круга по периметру.

Жеребец шел ровно, голову нес высоко, почти на уровне моей. Уши все еще не были полностью расслабленными, поворачивались на каждый звук в манеже: на скрип трибуны, голоса других участников, удар копыта из соседнего разминочного круга. Но шаг ровный, без зажима в спине.

Перешел на рысь. Гранат поднялся в рысь без рывка, плавно, как переключают передачу на хорошем механизме.

Рысь у него вышла короткая, ритмичная, не размашистая, рабочий ход, экономный, не выставочный. Я в учебной посадке поднялся в стременах, нашел его ритм. Прошел два круга рысью.

В галоп я выслал его шенкелем, без хлыста. Гранат пошел в галоп с правой ноги, как и просил.

Я держал руки спокойно, повод средней длины, без натяжения, но и без провиса. Жеребец отозвался на ровную руку, расслабил рот, перестал работать челюстью.

Зорин стоял у бровки в галифе и стеганке, смотрел на разминку. Не говорил, не подсказывал, я уже работал самостоятельно, тренерская часть завершена за дни до старта.

Маршрут состоял из двенадцати препятствий, расставленных змейкой. Я прошел его глазами с тумбы, пока ждал старта.

Чухонец на заходе, тройник в подъем, оксер на ширину после первого поворота, ров с водой в середине маршрута, стенка из крашеных чурок, связка в два темпа на повороте, и на финише двойная связка из трех барьеров в три темпа.

Главный судья поднял флажок.

— Готов?

Я кивнул.

— Пошел.

Гранат тронулся с шага, я выслал его в галоп. Первое препятствие чухонец, высота метр десять. Гранат пошел на него ровно, я выровнял ход за четыре темпа до отрыва.

И тут случилось то, что я заметил впервые, за один темп до прыжка Гранат подобрался всем телом сильнее, чем ожидалось. У хорошей лошади подбор перед прыжком плавный, у тяжелой короткий.

У Граната он вышел резким, конь собрался и выпрыгнул не за один темп, а за полтемпа, с большим, чем нужно, запасом по высоте. Полтора метра вместо метра десяти.

Я почувствовал, как меня выкинуло в воздух выше, чем я приготовился. Корпус по инерции пошел назад, я не успел опередить движение, ушел в седле чуть в сторону, потерял баланс на доли секунды. Гранат приземлился, я выправился в седле через темп.

— Чисто, — сказал судья у первого препятствия.

Я погасил темп через шенкель, нельзя было давать Гранату идти на следующее препятствие так же резко, я еще не успел восстановить чувство его прыжка.

Второе препятствие калитка с подвесными досками. На заходе я успел подобрать повод чуть короче, посадку перенес чуть вперед, в ожидании резкого подъема.

Гранат пошел иначе, не так резко. Видимо, доска ему была привычна, не пугала. Прыжок аккуратный, в норму, в полтора темпа, как и положено. Я спокойно остался в седле.

— Чисто.

Третье препятствие тройник в подъем. Тут уже легче, я понял, что Гранат идет резко только на низких препятствиях, где у него запас по высоте.

На высоких собирается ровнее, потому что вкладывает все в прыжок без запаса.

Четвертое препятствие — поворот направо, потом одиночный барьер. Тоже прошли чисто.

Пятое препятствие оксер на ширину. Оксер это два параллельных барьера, поставленных в распор, на расстоянии метра-полтора друг от друга.

Лошади его не любят за то, что в воздухе нужно растягиваться не только в высоту, но и в длину. Многие закидываются на оксере, потому что глазомер обманывает.

Лошадь видит первый барьер, готовится к высоте, а в воздухе понимает, что есть и второй, надо тянуться дальше, и не успевает скорректироваться. У Зорина на тренировках мы оксер брали много раз, на Зефирке я к нему привык.

Я повел Граната на оксер по длинному заходу, с шести темпов галопа. Выровнял ход, выслал шенкелем посильнее, чтобы он зашел собранным и с запасом скорости.

И тут я допустил ошибку.

За четыре темпа до прыжка я подсознательно вспомнил его резкий первый прыжок. Подумал, что он опять выпрыгнет с запасом, и подобрал повод короче, чем нужно было на широкий оксер.

Гранат на коротком поводе и зажатой кисти почувствовал ограничение. У него рот стал короче, шея зажата, ход обрублен.

Перед оксером он начал сомневаться, это чувствовалось по тому, как он переступил ногой за два темпа до отрыва и потерял ритм.

За один темп до прыжка он встал.

Не закидка боком, не обнос, просто он встал ровно перед самым оксером, носом в первый барьер. Передними ногами уперся в землю в полуметре от препятствия, шея вытянута, голова опущена, проверяет, что это и можно ли его обойти.

Я в седле подался вперед по инерции, но удержался. Не вылетел.

— Отказ, — ровно сообщил судья у оксера. — Штраф двадцать очков.

Гранат стоял у барьера. Я не стал его дергать, не повысил голос.

Развернул его шагом, по большой дуге, на повторный заход. Рискнул, будет второй штраф, если не возьмет снова.

На втором заходе я сделал две вещи. Первое, отдал повод длиннее. Не до полного провиса, но на длину локтя.

Второе, не стал торопить коня шенкелем. Подвел к оксеру в спокойном собранном галопе, доверяясь его собственному пониманию широты.

За четыре темпа я не подбирал повод. За два темпа выслал шенкелем чуть сильнее, для запаса скорости. За один темп Гранат подобрался самостоятельно, без моей подсказки.

И прыгнул.

Прыжок вышел длинным, с растяжкой в воздухе. Задними чиркнул по второй жерди оксера, жердь качнулась в опорах, но не упала. Передними легко взял первый барьер.

— Чисто.

Я выдохнул, не сбавляя темпа и повел его дальше.

Шестое препятствие это ров с водой. После оксера это уже было легче, я уже знал, что Гранату нужна свободная рука и доверие.

Подвел его к рву на длинном поводе, в ровном галопе. Гранат увидел воду, прижал уши на секунду, но не закинулся. Прыгнул чисто, не зацепив воду копытом.

— Чисто.

Седьмое препятствие — стенка из крашеных чурок. Гранат пошел на нее без сомнений, стенки он, видимо, видел в манеже регулярно. Сделал все без проблем.

Затем связка из двух барьеров в два темпа. Я угадал ногу на заходе под левый темп, выдержал один мах галопа между барьерами и спокойно взял барьеры.

Девятое и десятое препятствие просто одиночные проходы. Тут все хорошо без вопросов.

Одиннадцатое и двенадцатое испытание — двойная связка из трех барьеров в три темпа, в финише. Тут самое сложное подобрать движение по чувству ритма.

Я повел Граната на длинной ноге, на собранном галопе, с заходом за пять темпов. Угадал ногу. Прошел первый мах галопом, второй тоже и третий также. Все три чисто.

Финиш.

Гранат перешел на шаг, я погасил движение. Бок у коня ходил тяжело, на шее проступила темная полоса пота под гривой. Он пару раз махнул хвостом, отгоняя несуществующих мух, по привычке.

Я слез у выхода из манежа, отдал повод подбежавшему Степану Трофимовичу. Жеребец повел ушами в мою сторону, оба уха стояли прямо. Конюх потрепал его по шее.

— Хорошо отработал. Прошел проверку, видать.

— Не сразу, но прошел.

— На пятом испытании, на оксере почему встал?

— Я повод подобрал короче чем нужно было. Зажал ему рот. Он перестал чувствовать, что я его веду.

Степан Трофимович кивнул и ничего не сказал. Повел Граната в денник.

Никитин стоял у выхода из манежа, у дверей, в темном пальто и шапке-ушанке. В левой руке тонкая папка с протоколом, в коленкоре. Я подошел ближе.

— Двадцать штрафных, — сказал Никитин. Он уже видел протокол через судью у бровки, ему передали сразу после моего финиша.

— Это все на пятом попутал.

— Да видел я. Почему он встал?

Я подумал. Не торопился с ответом. Никитин любил, когда отвечают не по инерции, а после паузы.

— Я торопил его на подходе. — Я говорил, восстанавливая в памяти момент. — За четыре темпа до прыжка я подобрал повод короче, чем нужно. Я готовился к его резкому прыжку, он на первом препятствии прыгнул выше, чем я ожидал, и я потерял баланс. На оксере я подсознательно ждал того же и подобрал кисть. Гранат почувствовал, что я зажат и не доверяю ему. Он мне ответил тем же, перестал доверять моей подсказке. На оксере, на широком препятствии, где нужно идти на полной воле, это и сработало против меня. Он встал.

— А как прошло на повторном заходе?

— На повторном я отдал повод, не торопил шенкелем, дал ему самому подобраться. Пожтому он прыгнул чисто.

Никитин помолчал.

— На сегодня свободен. Стрельба завтра в десять, в тире «Динамо». Бег послезавтра, в семнадцать, на «Локомотиве». Расписание знаешь.

— Да, я в курсе.

— Тогда иди в общежитие. Не задерживайся.

Он закрыл папку и спрятал подмышку. У выхода из манежа Степан Трофимович вел Граната по проходу обратно в денник.

Я остановился и проводил их глазами. Жеребец прошел мимо меня, глянул в мою сторону одним правым глазом.

Не остановился, не повел ухом. Просто посмотрел и прошел дальше.

Это уже больше, чем когда я только зашел в денник полтора часа назад. Тогда он смотрел на меня боком, прижав уши. Сейчас уже прямо, как смотрят на знакомого, без напряжения.

Степан Трофимович завел его в денник и прикрыл щеколду.

Я вышел из манежа на улицу. Шел мелкий, ровный снег, по дороге к остановке трамвая лежали тяжелые сугробы, налетавшие за день. У ворот стояло несколько машин, в основном тренерские «Москвичи». Я пешком отправился к остановке.