Рогачевский, Бобруйский районы

21 мая 1942 года

Лебедев окинул лагерь долгим, задумчивым взглядом. Затянулся папиросой, стряхнул пепел и, не глядя на меня, бросил:

— Ладно, ступай пока, Степан. Поешь, да передохни немного. Мне надо обдумать кое-что. Да и разговаривать… без Белого не с руки. Как вернется командир, жди меня у командной землянки. Будем решать, что дальше, — он посмотрел на меня и даже на миг показалось, что улыбнулся. — Главное, что это самое «дальше» у тебя может быть.

И пошел… Я кивнул и проводил его взглядом, пока он не скрылся за брезентовым пологом.

Лагерь словно бы притих, хотя время клонилось к закату, и обычно в этот час здесь было оживленно. Это, наверное, когда на предприятие приходит высокое начальство с проверкой. Тут лучше не попадаться на глаза, сидеть подальше от маршрутов проверяющих и громко не разговаривать. Точно не хотят дразнить группу Лебедева и показывать относительную, но все же вольницу, что тут бытует.

И сейчас я видел лишь Марысю — она усадила на скамейку трех детишек и, что-то задорно воркуя, обрабатывала их сбитые в кровь ноги. Женщина осторожно накладывала повязки, смазывая ранки йодом. Дети сидели тихо и устало, нерешительно улыбались подбадривающим шуткам Марыськи. Она шутила, но по щекам стекали слезы. Нелегко смотреть детские раны, да еще и на тщедушных тельцах, почти что дистрофичных.

Нужно обязательно сказать Марыси, чтобы давали детям подсоленную воду. Я знал, что это более верный способ выводить детей из дистрофии. Кстати… это бы еще и передать как-то в Ленинград. А то детей эвакуировали, а потом и блокада была прорвана, а правильно выводить из дистрофии не умели. А это еще жизни на кровавый дьявольский алтарь войны.

Я искал глазами Лизу, но ее нигде не было. Микула, Тарас, Юрка — тоже исчезли. Наверное, отсыпаются. Я подошел к общему котлу, где густо пахло пшенной кашей с остатками мясной тушенки. Хмурый кашевар, заметив меня, неожиданно улыбнулся, подмигнул и жестом пригласил подойти поближе:

— Подходи, касатик, сейчас тебе насыплю. Ты сегодня и не подходил. А каша знатная… расстралися, выдали больше тушенки.

— А куда все подевались? — спросил я, принимая миску.

— А у нас теперь вон, какой переплет, — кашевар понизил голос. — Белый приказ отдал, нарядил ребят по окрестностям харч искать. Детей-то кормить надо, не святым же духом. Вот дети и просят. А что? Тут или силой, но тогда даже бабы за вилы хватаются и не пущают на порог. Ну или добром, но у людей нет еды. А для деток и сало, что припрятано на голод, найдется.

— А Елизавету не видал? Сержанта Сабурову? — спросил и поправился я.

Кашевар задумчиво протянул, глядя на огонь:

— Видал… Чего не видать? С тем пришлым она, со вторым, вона у той землянке. Беседы они там уже который час ведут. Может, допрашивают кого, может, еще какие вопросы решают… Кто их знает? Но ох… девка была бы знатная, да только вся такая важная, правильная.

Отыскав взглядом бревно, я направился к нему, надеясь в тишине и спокойствии разделаться с кашей. Но дойти не успел.

Из кустарника, ломая ветки, вдруг пулей вылетел Аким. Он несся так, будто за ним гнались все черти ада, и с разбегу врезался мне в живот. Я едва устоял на ногах, судорожно вцепившись в края миски, чтобы не выплеснуть драгоценный ужин на траву. Аким обхватил меня за пояс обеими руками и прижался так отчаянно, словно я был спасательным кругом посреди бушующего океана. Он зажмурился, не произнося ни слова, только дышал тяжело и загнанно, вжимаясь лицом в мою гимнастерку.

Я осторожно поставил миску на пень, положил руку ему на голову и ласково пригладил вихры.

— Ну, тише ты, тише, боец, — усмехнулся я. — Ты чего, Акимка? Будто привидение увидел.

Он лишь упрямо мотнул головой, не разжимая рук.

С той же стороны, откуда выскочил парень, показалась Нина. В руках она держала плетеную корзину, в которой сиротливо перекатывались какие-то сморщенные коренья и пучки дикого щавеля — видать, тоже пытались хоть как-то разнообразить скудный паек. Увидев меня, она замерла. Корзина в её руках дрогнула. Секунду она стояла неподвижно, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, а потом её губы поползли вниз, задрожали.

— Степа… — выдохнула она.

Этот короткий всхлип перешел в слабую, неверящую улыбку. Нина рванула вперед, на ходу поставив корзинку на землю. Она обхватила меня за шею, и я почувствовал кожей её горячую от слез щеку.

— Ну чего вы, ребята… всё же хорошо, — забормотал я, пытаясь унять их дрожь. — Ну ты чего, Нин… Я здесь. Живой.

Она только кивала, утирая слезы рукавом и пряча лицо у меня на плече.

Чуть поодаль я заметил Мартына. Он стоял, тяжело опираясь на костыль. Смотрел исподлобья, хмурился, желваки на его мальчишеских щеках так и гуляли. Я видел по глазам — подойти тоже хочет, да гордость не пускает. Стесняется, мол, не дело это — сантименты на людях показывать.

Я махнул ему рукой, улыбнувшись во весь рот:

— Давай к нам, Мартын!

Он нерешительно доковылял, всё еще стараясь сохранять суровый, «взрослый» вид. Я, не дожидаясь, пока он наберется смелости, сам протянул руку и притянул его к нам за плечо. Мартын сначала смущенно хмыкнул, но тут же сдался — обнял нас всех разом, сначала неуклюже, а потом крепко, до хруста в ребрах.

— Ну всё, всё… Расквасились, — сказал я коротко, хотя у самого в горле стоял комок. — Я жив. И вы живы. Все живы. И это главное. А живы будем, не помрем!

Так мы и стояли вчетвером, тесно прижавшись друг к другу. Я чувствовал тепло их тел, ощущал, как постепенно затихает дрожь Нины и как Аким, наконец, перестал сжимать меня изо всех сил. В этом молчании, слов было больше, чем в любой долгой беседе.

Первой заговорила Нина. Голос её всё еще срывался, она судорожно затараторила, стараясь выплеснуть всё, что наболело за эти дни:

— Тут такое говорили, Степ… Такие страсти ходили, мы места себе не находили. Я слышала, как Тимох на всю округу кричал, что тебя расстреляют, что ты предатель, что позиции сдал, приказа ослушался! Я не верила, честное слово… Я знала, что ты вернёшься, что ты не мог нас бросить. Аким вон плакал по ночам, думал, не увидим тебя больше…

— Не плакал я! — тут же подал голос Аким, возмущенно шмыгнув носом, но рук не разжал. — Вот же дура! Я не плакал!

Нина, не обращая внимания, продолжала, изредка всхлипывая:

— Мартын вообще ругался страшно, хотел к Белому идти, просить за тебя, объяснять… Лиза тоже… очень она просила за тебя, Степа. Ходила то и дело к командиру, пороги обивала. Но он как заладил одно и то же: «Нарушил приказ, оставил позиции, под трибунал пойдет». Мы уж так боялись…

— Ага… Лиза… — вновь подал голос Аким. — Сперва стервь такая хаила… А после…

— А потому, что не могла иначе, — вдруг заступилась Нина за Лизу.

Она так резко замолчала, уткнувшись мне в плечо, и я почувствовал, как по её щекам текут слёзы.

— Всё хорошо, — сказал я. — Я здесь. Никто под трибунал меня не отдаст.

Аким поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх:

— А Тимох говорил, что тебя расстреляют за дезертирство. Я его чуть камнями не закидал. Задержали меня тут вон, а то бы я ему…

Я усмехнулся.

— Молодец, боец. Не давай в обиду своих, но и голову тоже включать иногда бы надо.

Нина вдруг воскликнула:

— Степ, как же это несправедливо! Ты же всех этих детей спас! Ты нас спас! А они — расстрелять! Я думала, я с ума сойду, когда тебя повели. Мы тут места себе не находили. Когда тебя арестовали, когда Тимох тебя повёл в эту землянку, я думала — всё. Сердце остановилось, не дышала!

Мартын хрипло добавил:

— Я всё это время думал, что ты не вернёшься. Думал, что уж лучше тебе там затаиться в лесу, и не показывать в лагерь носа… чтобы только не расстрел…

— Я не мог не вернуться, — ответил я. — Да и парней кто-то же должен был до лагеря довести. Ну всё, прекращаем, а то удумали тут раскисать.

Я вздохнул, посмотрел на них, на их лица, ставшие мне за это время родными и внутри меня снова зажглось то самое чувство, которое держало меня здесь, заставляло идти дальше, несмотря ни на что.

— Всё будет хорошо, — сказал я. — А теперь давайте поедим.

Мы сели вчетвером есть кашу. Я ел медленно, понимая, что после длительной голодовки набивать желудок нельзя. Ребята сидели рядом, уплетая ужин, и ждали. По их взглядам я видел: они хотели услышать, что именно произошло во время нашей вылазки. Понятное дело, что-то они уже слышали, но им явно требовались подробности.

И я начал рассказывать: как засек в бинокль грузовик, увозивший детей из Красного Берега; как мы поняли, что везут их явно не с добрыми намерениями, и как отправили Алеся проследить. Как услышал выстрелы и рванул туда, не разбирая дороги. Как вступил в бой, как сняли немцев, как мы отбивали детей, и как Алесь получил ранение, прикрывая малышей. А потом — как угнали грузовик, чтобы увезти их подальше от расстрельной ямы.

Я рассказывал, как мы ехали по лесной дороге, как потом бросили машину и ушли пешком, прячась в лесах и путая следы. Как разделились: Лиза увела основную группу с детьми к лагерю, а я остался с тремя пацанами, чтобы оттянуть погоню в сторону. Как мы петляли по болотам, как Гром отвлек немецкую овчарку, как мы разделались с егерями и, в конце концов, вышли к своим.

Ребята слушали, не перебивая. Аким смотрел на меня, раскрыв рот. Нина прижимала руки к груди. Мартын молчал, но я видел, как он жадно впитывал каждое слово.

Когда я закончил, повисло молчание. Только ветер шелестел листвой над головой.

В этот момент из-за деревьев вышел Белый с небольшим отрядом. Он остановился на краю поляны, бросил на меня короткий, колючий взгляд — в нем было всё: и усталость, и злость, и какая-то невысказанная тяжесть. Он молча свернул к своей землянке, где его уже ждал Лебедев.

Я проводил его взглядом, но заходить следом не спешил. Дал Белому время, дал Лебедеву возможность ввести его в курс дела. Мысли внутри спутались в тугой узел, но я знал одно: здесь и сейчас решается слишком многое — не только для нашего отряда, но и для всей страны, для той самой победы, ради которой мы здесь проливаем кровь.

Перевёл взгляд на ребят. Они застыли — напряжённые и настороженные.

— Ладно, пойду-ка я на разговор, — глухо бросил я, отставляя в сторону пустую миску.

Ребята проводили меня молчанием, в котором читалась какая-то пронзительная, тихая тоска. Я поднялся, чувствуя, как нещадно гудят от усталости ноги, и неспешно побрёл к землянке командира.

Я постучал по косяку.

— Входи! — раздался резкий голос Лебедева.

Я откинул брезентовый полог и шагнул внутрь. Лебедев сидел на широком чурбаке, подавшись вперед к разложенной на столе карте. Белый стоял у стены, скрестив руки на груди; он смотрел на меня холодно и одновременно настороженно.

— Степан, — кивнул Лебедев, не отрывая глаз от схем. — Проходи. Садись.

Я опустился на свободный чурбак. Белый молча присел на нары. В землянке повисла тяжелая, гнетущая тишина.

— А он нам тут действительно нужен? — Белый первым нарушил затянувшуюся тишину, кивнув в мою сторону. — Это не его уровень, майор. Не его это дело.

Лебедев медленно поднял голову от карты. Его взгляд, прямой и не терпящий возражений, упёрся в Белого.

— Вот скажи мне, Владимир Александрович, — заговорил он спокойным, но при этом веским голосом. — Ты когда-нибудь видел, чтобы обычный пионер уходил от профессиональных егерей, да еще и выводил за собой детей из-под плотного огня? Чтобы он на немецком болтал, как на родном, в то время как наш переводчик корпит над каждым словом? И чтобы по крупицам информации собирал в такую стратегическую картину, такую чёткую мозаику будущих событий, что знал, куда немцы ударят, когда в Ставке генералы ещё только гадают куда да что? Нет? Тогда, может, пусть посидит. Раз уж он такой головастый. Глядишь, какую идею и подкинет. Свежий взгляд нам не повредит. А еще и другое…

Белый молчал. Его лицо, до этого напряжённое, стало задумчивым. Он переваривал слова Лебедева, прогоняя их через призму своего богатого, но всё же предвзятого опыта. Затем он коротко, почти незаметно кивнул. Тяжело вздохнув, он покосился в мою сторону. В его глазах, на миг промелькнула едва заметная усмешка, где-то даже невольное признание, а взгляд так и говорил: «Ну и чертяка, всё-таки выкрутился».

Лебедев, удовлетворённый, наконец отстранился от карты, выпрямившись. Его голос обрёл командную твёрдость:

— А-ну, малец, выйди ненадолго, — сказал он, обращаясь ко мне. — Недалеко. Я позову.

Вышел. Но я же не виноват, что дверь не сильно плотно прилегает и что меня любопытство раздирает. Да не простое же мальчишеское. Может от этого разговора будут зависеть мои действия.

Лебедев, дождавшись, что я выйду, сказал:

— Пленный подтвердил всё, что говорил Степан. Дезинформация о Ржеве и газовых атаках — это тонкая, хитрая игра абвера. Настоящий удар будет на юг, на самом уязвимом участке фронта. Но для окончательного, железобетонного подтверждения этих слов нам бы ещё не помешал и высокоранговый «язык». Тут, в госпитале, такие есть. Но не потревожили ли вы улей… Мы должны торопиться, товарищ Белый, потому что сведения не просто важные — они критически важны. Если мы их не добудем вовремя и пропустим этот удар, — голос Лебедева понизился, стал жёстким, — война может быть проиграна очень скоро. И мы этого допустить не можем. Мы должны помешать им. Наша задача: взять в Красном Береге кого-то из тех, кого перечислил пленный. Генерал-майора фон Клауса, например. Или оберста Вебера. Если не выйдет с ними — взять того, кто помельче, но с доступом к информации. Но в любом случае задача у нас не самая простая. Будем заходить несколькими ударными группами, каждая со своей зоной ответственности.

— А как же дети? — спросил Белый. — Помимо тех, что мы вывели, там ведь остались и другие. Их там больше сотни. Мы ведь не можем просто бросить их там, майор!

И это было для меня удивительным. Сам же командир был против. А тут… выходит человек он, тоже переживает.

— Не бросим. Конечно, не бросим. Их будут выводить, — коротко, но твёрдо отрезал Лебедев. — Через «Суражские ворота». И нынче можно звать твоего героя малолетнего.

— Степан, войди!

Долго звать меня не пришло. Зашел.

Белый нахмурился, его лоб покрыли глубокие морщины. Он посмотрел на меня, потом продолжил разговор с Лебедевым.

— И как вы собираетесь их повести, товарищ майор? Сотню-то детей?

— Не твоя это забота сейчас, Владимир Александрович. Также группами и поведём, — Лебедев решительно махнул рукой, пресекая дискуссию. — Там разрыв в сорок километров в линии фронта, между группами армий «Север» и «Центр». — Он ткнул пальцем в карту, указывая на узкую полоску земли, словно невидимую нить между двумя мощными ударами. — Там уже вывели больше двухсот тысяч мирных. Я организую проводников, налажу связь, и мы переправим их на Большую землю. Это вопрос решённый. Ты вообще понимаешь? Нет, не ты… Степан, а что с детьми этими сделать можно на благо Родине?

Проверяет меня? Или зачем такие вопросы. Ответил не сразу, думал о подвохе.

— Показать всему миру истинное лицо германского нацизма. Вот… дети, про них написать в газетах, пленного этого тоже заставить рассказать под протоколы, да он уже и наговорил…

Установилась тишина. Лебедев усмехнулся, посмотрел на Белого и сказал:

— Велика сила советской власти и руководящей роли партии, если вот таких молодцов страна растит. Победим, так заживем со сменой такой…

— Эт да… а самим на печку, да кричать в окно только, чтобы хлеба с мясом, да горелки несли, — сказал Белый и они с Лебедевым рассмеялись.

— Да и с немцем правильно, — сказал Лебедев. — С этим фон Бергом. Пусть наглядный пример будет. И суд, да такой, чтобы все газеты писали, иностранцы чтобы услышали.

— Я бы его к стенке поставил и расстрелял, мерзавца! — в сердцах воскликнул Белый.

Лебедев взглянул на Белого, и на его губах появилась едва заметная, горькая усмешка.

— Ну уж нет, Владимир Александрович. Его мы забираем с собой. Живым. Пусть весь мир узнает, что творилось в этом чёртовом госпитале. Он будет неопровержимым подтверждением: что дети служили донорами для офицеров вермахта, что их убивали, выкачивая кровь до последней капли. Фон Берг будет нашим свидетелем. Да и наверняка на допросе он мне не всё рассказал. Ему, думаю, есть ещё что добавить, когда он окажется в другой обстановке. А как победим — тогда он ответит за всё.