Рогачевский, Бобруйский районы.

21 мая 1942 года.

Незнакомец привёл меня в землянку Белого. Командира на месте не было. Человек в камуфляже сел за стол, и теперь я мог разглядеть его как следует. Суровый мужик лет сорока, чернобровый, с глубоким свежим шрамом, пересекавшим левую щеку от скулы до подбородка. Глаза тёмные, цепкие. Взгляд такой, что за версту чуялось — перед тобой профессионал высшего уровня. Он положил руки перед собой и уставил на меня тяжелый, изучающий взгляд.

— Садись, Степан, — сказал он.

Я опустился на колченогую табуретку, сколоченную из грубых сосновых досок. Под моим весом она неприятно скрипнула.

— Немало наслышан о тебе, Степан, — начал он. — И от командира Белого, и от сержанта Сабуровой. Твоя личность весьма заинтересовала определённые круги.

— И чем же именно? — спросил я, хотя уже и так догадывался.

— Твой немецкий… — Он намеренно растягивал слова, впиваясь в моё лицо взглядом, пытаясь уловить малейшее изменение в мимике. — Как мне доложила Лиса, ты владеешь им безупречно. Насколько известно, говоришь на нём очень хорошо. Откуда такие познания?

— Есть у меня талант к немецкому, — спокойно ответил я и пожал плечами. — В школе хорошо учился. Да и на память никогда не жаловался.

— Талант, значит, — повторил он с лёгкой усмешкой. — А ещё я наслышан про твой подвиг. Как ты детей из Красного Берега вывел, как «языка» взял. Да и про егерей знаю — ты положил немало врагов. Если бы не всё это, я бы подумал, что ты изменник. Слишком уж ты хорош.

— Я ничего не скрываю, — спокойно ответил я.

Он замолчал, продолжая буравить меня пристальным взглядом.

— Может, вы уже представитесь? — спросил я.

Он усмехнулся, оценив мою дерзость.

— Четвёртое отделение НКВД. Майор Лебедев, — произнёс он. — Можешь звать Михаилом Сергеевичем.

— Так о чём вы хотели поговорить, товарищ майор? — спокойно спросил я.

Внутри нарастало напряжение. Настоящая цель Лебедева оставалась туманной — офицера такого ранга явно прислали в нашу глушь не ради банальной беседы о моих «талантах».

Лебедев не спеша достал папиросу, чиркнул спичкой и, прищурившись, выпустил плотную, почти осязаемую струю дыма к низкому потолку.

— Допросить бы нам с тобой пленного… — бросил он, не глядя на меня.

— Это без проблем, — спокойно ответил я. — Я готов переводить.

Майор замер. Он медленно перевел взгляд на моё лицо и застыл, изучая меня с такой тяжелой, въедливой внимательностью, будто пытался просветить рентгеном. В этот момент я понял: допрос пленного — лишь предлог, ширма. Он здесь из-за того самого рапорта, который я вложил в доклад Лизы. Наконец, нарушив затянувшуюся тишину, майор произнес:

— В рапорте сержанта Сабуровой есть весьма странный пункт, Степан. Она утверждает, что это ты настоял донести до Центра именно такую информацию.

Он подался вперёд, прищурился и впился в меня таким взглядом, словно пытался разглядеть мысли у меня под черепной коробкой. Лебедев придирчиво взвешивал каждое мое движение и слово. Помолчав с секунду, майор продолжил:

— Выходит, ты откуда-то заранее знаешь, что бумаги, которые несла группа Резникова, — дезинформация? — говорил он медленно, почти по слогам, будто пробовал каждое слово на вкус. — И что удар готовится не на Москву, а на юг. Мало того, ты заявляешь, что наших вели егеря, намеренно позволяя им уйти.

Лебедев нехорошо усмехнулся, затянулся папиросой и строго продолжил:

— И вот тут сам собой назревает вопрос: либо ты работаешь на врага, либо у тебя в голове какая-то опасная фантазия, которая тянет на диверсию. Отвечай, откуда у тебя такие сведения?

Я медлил с ответом, сохраняя ледяное спокойствие. Майор буквально жег меня тяжелым, въедливым взглядом. Сейчас он проверял не мои познания в тактике, а мою способность держать удар, когда на горле уже затягивается петля.

— Я много слушал и анализировал, — ответил я спокойным, ровным голосом. — Немцы болтают куда больше, чем им кажется, когда уверены, что их никто не понимает. Я слушал все, когда был в Красном Береге. Понимал, какая сейчас обстановка, где линия фронта. Когда я сложил всё воедино и понял, что нас водят за нос, подсовывая дезу, пришлось переосмыслить всю информацию. Я сложил все воедино и понял, что немцы точно не пойдут на Москву. Всё, что мы видим под Ржевом, — лишь ширма. Это наверняка отвлекающий маневр. Настоящий удар будет на юг. Сталинград и Кавказ. Если они возьмут нефть и перережут Волгу, война будет проиграна.

Лебедев едва заметно вздрогнул, и на секунду в его глазах промелькнуло что-то похожее на удивление, быстро сменившееся глубокой задумчивостью. Он затянулся еще раз, обдумывая услышанное, и ответил сухо, почти без эмоций:

— А мы наступаем под Харьковом.

— Это именно то, чего они ждут, — парировал я. — Там будет котел.

Он снова прищурился, глядя на меня сквозь сизую дымку. Конечно, положиться на «анализ» сопливого пацана он не мог — требовалось подтверждение, но Лебедев явно чувствовал, что в моих словах есть рациональное зерно.

— Может, допрос пленного поможет подтвердить мои слова? — осторожно предложил я.

Повисло напряженное молчание. Лебедев задумчиво поджал губы, обдумывая что-то свое, а затем коротко кивнул. Он снова затянулся, выпустил облако дыма в потолок и отправил окурок в жестяную банку.

— Хорошо, — бросил он, глядя на меня тяжелым взглядом. — Давай допросим этого «языка». Посмотрим, что он скажет.

Мы направились к выходу из землянки. Лагерь жил своей привычной жизнью, но что-то неуловимо изменилось: звучали детские голоса, тихий, робкий смех, тут и там я натыкался на благодарные взгляды ребятишек, да и лица партизан словно смягчились, утратив привычную суровость. В воздухе плыл густой аромат варёной каши, и я с облегчением подумал: хотя бы детей сегодня накормят.

В этот момент из-за кустов пулей вылетел Гром. Он рванул ко мне, радостно взвизгивая, и принялся кружить вокруг, тычась влажным носом в ладони, виляя хвостом с такой неистовой силой, что, казалось, вот-вот оторвёт его.

Лебедев бросил быстрый взгляд на пса и едва заметно усмехнулся. Я коротко потрепал Грома за ушами, почесал за загривком. Пёс с шумом выдохнул и прижался к моей ноге.

— Тише, тише, дружок, — прошептал я. — Сейчас не время.

Гром лизнул мою ладонь, развернулся и бросился в сторону костра, где устроились наши. Аким, Нина и Мартын, увидев, куда меня ведут, напряженно застыли. Я встретился взглядом с Мартыном — в его глазах читалась хмурая, тяжелая тревога. Я коротко кивнул ему и улыбнулся: мол, всё в порядке. Мартын медленно кивнул в ответ, и на его лице на мгновение мелькнула тень облегчения.

Землянка, где держали пленного, пряталась в самом глухом углу лагеря, за плотной стеной ельника, подальше от костров и любопытных глаз. Майор Лебедев шёл впереди, я следом за ним. Дозорный, коренастый партизан с винтовкой, откинул тяжёлый брезентовый полог, и нас тотчас обдало плотным, тяжёлым запахом — смесью сырой земли, прелой соломы, едкого пота и затхлого, лекарственного духа.

Я шагнул внутрь. Полукруглая землянка оказалась тесной, душной — в ней едва помещались низкий стол, пара обрубков брёвен вместо стульев да грубо сколоченные нары у стены. На них, глубоко вжавшись спиной в холодную глиняную кладку, сидел немец.

Немецкий офицер выглядел паршиво. Его осунувшееся лицо приобрело землисто-серый оттенок, а в запавших глазах застыла лихорадочная муть. Его уже успели подлечить, чтобы он не отдал концы раньше времени. Правый рукав мундира был пуст: вместо руки — культя, аккуратно перевязанная чистыми, но уже пропитавшимися бурыми пятнами бинтами. Он сидел, судорожно прижимая своё увечье к груди, словно всё ещё пытался защитить то, чего у него больше не было. На левом запястье блестел стальной браслет, соединённый короткой цепью с вбитым в глиняный пол колышком. Длина цепи позволяла ему дотянуться лишь до жестяной миски с водой да до ведра, служившего отхожим местом.

Увидев нас, он медленно поднял голову. Взгляд его, поначалу равнодушно скользнувший по фигуре Лебедева, внезапно сфокусировался на мне. В глазах мелькнуло узнавание, зрачки расширились, и он затравленно вжался спиной в холодную глину стены, словно пытаясь слиться с ней. Он уже понял: то, что должно было произойти дальше, не сулило ему ничего хорошего.

Я сел на второй чурбак напротив пленного. Немец дёрнулся, когда я оказался так близко, но цепь не дала ему отпрянуть дальше. Лебедев сидел неподвижно, тяжёлым, пронизывающим взглядом буравя офицера. Тишина затянулась, становясь всё более напряженной и густой.

— Ну что, паршивец, — Лебедев заговорил медленно, нарочито спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Рассказывай. Кто ты такой?

Он медленно вытащил из сапога финку и так же медленно, кончиком лезвия, надавил на повязку на культе немца. Лицо немца исказилось от боли, он судорожно дернулся, но цепь натянулась, удержав его на месте.

Лебедев склонился к нему, его голос стал вкрадчивым и при этом опасным:

— Ты ведь понимаешь, что здесь врач не появится. А крови у тебя осталось не так уж много. Врать не советую, себе дороже. Понял?

Он перевел взгляд на меня, давая понять, что пришло время надавить. Я подался чуть вперёд, спокойно, но достаточно жестко сказал:

— Sagen Sie mir Ihren Namen, Dienstgrad und Ihre Einheit. Und versuchen Sie nicht zu lügen. Wir haben keine Zeit für Spiele. (нем. «Назови своё имя, звание и часть. И не пытайся лгать. У нас нет времени на игры»).

Немец тяжело дышал, его лоб покрылся испариной. Он понимал: каждое слово сейчас — это либо шаг к смерти, либо, возможно, единственный шанс прожить ещё хоть немного.

— Oberleutnant Otto von Berg, — прохрипел он, едва ворочая пересохшим языком. — Ich habe nichts mehr zu sagen (нем. «Обер-лейтенант Отто фон Берг. Мне больше нечего сказать»).

Я перевёл для майора. Лебедев нехорошо усмехнулся:

— Смотри-ка, «обер-лейтенант», — произнёс майор, не сводя глаз с пленного. — Геройствует. Степан, напомни ему, в каком положении он находится и что от его «ничего сказать» зависит, увидит ли он завтрашнее солнце. И спроси прямо: где их основные силы? Где они планируют прорыв?

Я перевёл, добавив от себя несколько жёстких эпитетов, чтобы немец быстрее соображал. Тот заметно побледнел, его пальцы нервно сцепились в замок. Он понимал, что игра в «немого» может стоить ему жизни.

Немец быстро заговорил, стараясь произносить слова чётко, чтобы я ничего не упустил:

— Ich bin Oberleutnant Otto von Berg, Offizier der Kommandantur Krasny Bereg. Ich unterstehe Hauptmann Schöller. Ich bin nur für die Verbindung und die Organisation der Sicherheit zuständig. Ich kenne keine geheimen Pläne! (нем. «Я обер-лейтенант Отто фон Берг, офицер комендатуры Красного Берега. Я подчиняюсь гауптману Шёллеру. Я отвечаю только за связь и организацию охраны. Я не знаю никаких секретных планов»).

Я повернулся к Лебедеву:

— Он утверждает, что лишь помощник коменданта Красного Берега Шёллера. Занимается логистикой и охраной. Говорит, что в оперативные детали его не посвящают. Но наверняка кое-что по мелочи всё же знает.

Лебедев соглашающе кивнул и сузил глаза, внимательно изучая лицо фон Берга.

— Значит, связист и снабженец… — задумчиво протянул майор, постукивая пальцами по столу. — Степан, скажи ему: раз он такой «неосведомлённый», пусть начнет с того, что ему известно. Кто из «шишек» сейчас лечится в госпитале? Какие части вермахта прикрывают периметр и куда именно отправляют офицеров после того, как они встают на ноги? И пусть не вздумает лгать — мы проверим каждое его слово.

Я быстро перевел.

Фон Берг глубоко вдохнул, пытаясь совладать с дрожью в голосе, и снова заговорил:

— Verzeihen Sie, bitte (нем. «Простите, пожалуйста»), — пробормотал он, нервно облизнув пересохшие губы. — Можно воды?

— Хрена, а не воды, — ответил Лебедев и зло усмехнулся: — Ты погляди, воды ему. А ну отвечай! Кто там в вашем госпитале ценный⁈

Немец вздрогнул от окрика.

— Im Lazarett sind nicht nur Frontoffiziere, — продолжил фон Берг, с трудом глядя на меня. — Dort befindet sich derzeit ein Stabsanalytiker, Major von Stil. Er ist Spezialist für Kartographie und Planung von Truppenbewegungen in diesem Sektor. Er wird wegen einer Gehirnerschütterung behandelt. (нем. «В госпитале не только строевики. Там сейчас находится штабной аналитик, майор фон Штиль. Он специализируется на картографии и планировании передвижений войск в этом секторе. Его лечат после контузии»).

Немец сделал паузу, его глаза забегали по комнате, избегая прямого взгляда со мной или Лебедевым. То, что он сказал, без сомнения, было далеко не самым ценным. И, наткнувшись на взгляд Лебедева и на то, как тот дёрнул ножом, немец затараторил:

— Der äußere Ring wird von Teilen der 4. und teilweise der 12. Infanteriedivision gesichert. Das ist die Wahrheit (нем. «Периметр прикрывают части 4-й и частично 12-й пехотных дивизий. Это правда»). Und die Offiziere, die sich erholen… sie werden nicht einfach nach Rostock geschickt, sondern zu einem Verteilungszentrum beim Stab der Heeresgruppe. Dort wird entschieden, wer an die Front kommt und wer in die hinteren Stäbe geht (нем. «И офицеры, которые проходят восстановление… они отправляются не просто в Росток, а в распределительный центр при штабе группы армий. Там решается, кто отправится на фронт, а кто — в тыловые штабы»).

Он сглотнул, голос его вдруг сорвался на плаксивый крик:

— Ich schwöre es bei Gott (нем. «Клянусь Богом»), ich bin nur ein Logistiker. Ich kenne die Namen derer nicht, die Operationen jenseits dieses Abschnitts planen. Mehr habe ich nicht zu sagen… (нем. «Я всего лишь логист. Я не знаю имён тех, кто планирует операции за пределами этого сектора. Больше мне сказать нечего»).

Я перевёл майору. Немец обессиленно откинулся назад, тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном, а глаза, полные животного страха, метались по землянке, будто ища пути к отступлению, которого не было.

Я взглянул на Лебедева. Майор сидел неподвижно, словно каменное изваяние, и только его сжатые пальцы выдавали напряжение. Он чуть заметно кивнул — продолжай.

Я снова повернулся к пленному:

— Wo sind jetzt die wichtigsten Versorgungsknotenpunkte konzentriert, und welche Divisionen haben zuerst den Befehl zur Verlegung an den südlichen Abschnitt erhalten? Ich brauche konkrete Nummern der Verbände. (нем. «Где сейчас сосредоточены основные узлы снабжения и какие дивизии первыми получили приказ на переброску к южному участку? Мне нужны конкретные номера соединений»).

Фон Берг замялся. Его пальцы, лежавшие на столе, дрожали. Он явно колебался, взвешивая, что сказать, а что придержать. Но он понимал: если замолчит сейчас, в ход пойдут иные методы. И тогда он заговорит, но уже без всякой надежды на пощаду.

— Ich hörte, wie zwei Generäle sprachen… Sie sagten, dass die Hauptoffensive nicht auf Moskau gerichtet sein würde. Sondern auf den Süden. Auf Stalingrad und den Kaukasus. (нем. «Я слышал, как говорили два генерала… Они сказали, что главное наступление будет на юг»).

— Stalingrad und der Kaukasus? (нем. «Сталинград и Кавказ?») — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Немец судорожно сглотнул и кивнул. Лебедев покосился на меня, напряжённо взглянув.

— Wer waren diese Generäle? (нем. «Кто были эти генералы?») — спросил я, подавшись вперёд.

Фон Берг покачал головой:

— Ich kenne ihre Namen nicht. Sie waren hochrangig. Einer war Generalstabsoffizier. Sie sprachen davon, dass der Krieg bis zum Jahresende beendet sein müsse. Ohne das Öl aus Baku würde die Sowjetunion zusammenbrechen. (нем. «Я не знаю их имён. Они были высокого ранга. Один был офицером Генерального штаба. Они говорили, что война должна быть закончена к концу года. Без бакинской нефти Советский Союз рухнет»).

Я перевёл. Лебедев слушал, не перебивая. Его глаза хищно сузились, когда он услышал про нефть и Генеральный штаб.

— Спроси про госпиталь, — негромко скомандовал он. — Сколько там офицеров, какие чины, как охраняется.

Я перевёл вопрос. Фон Берг снова замялся. Его взгляд на секунду остановился на пустом рукаве, потом снова поднялся на меня. Он прикидывал, что выгоднее сказать, чтобы сохранить свою шкуру.

— Im Lazarett von Krasny Bereg werden hohe Offiziere behandelt. Generäle, Obersten, Stabsoffiziere. Sie kommen von der Front, werden geheilt und dann nach Süden geschickt. (нем. «В госпитале Красного Берега лечатся высокопоставленные офицеры. Генералы, полковники, штабные. Они приезжают с фронта, лечатся. Потом уезжают. Я не могу точно сказать, сколько их»).

Опять врал. Я видел это по его глазам, по тому, как дёргался его кадык, когда он говорил. Я взглянул на Лебедева. Майор зло сверкнул глазами и угрожающе занёс нож над коленкой немца. Этого оказалось достаточно.

Я с нажимом повторил:

— Wie viele Offiziere befinden sich derzeit im Lazarett? (нем. «Сколько офицеров сейчас находятся в госпитале?»)

— Acht. Zwei Generäle, drei Obersten, der Rest sind Stabsoffiziere. (нем. «Восемь. Два генерала, три полковника, остальные — штабные офицеры»).

— Nennen Sie mir die Namen (нем. «Назовите имена»), — надавил я, глядя ему прямо в глаза.

Фон Берг тяжело вздохнул. Он понимал: эта информация может стоить ему жизни, но молчание гарантировало её конец здесь и сейчас. Его плечи обречённо опустились.

— Generalmajor von Kleist. Er war vor zwei Wochen hier. Oberst Weber, Stabschef einer Division. Und einige andere Offiziere des Stabes der Heeresgruppe Mitte. Oberst von Hagen, ein Panzerkommandant. Und Generalmajor von Schlieben, Artillerie. (нем. «Генерал-майор фон Клейст. Он был здесь две недели назад. Генерал Юлиус фон Бурнут. Оберст Вебер, начальник штаба дивизии. И несколько других офицеров из штаба группы армий „Центр“. Полковник фон Хаген, командир танковой части. И генерал-майор фон Шлибен, артиллерия»).

— Wie wird das Lazarett bewacht? (нем. «Как охраняется госпиталь?») — спросил я.

Фон Берг помолчал, собираясь с мыслями. Его взгляд заметался по стенам землянки, будто он искал там подсказку, которой не было. Я не дал ему передышки и снова повторил вопрос.

Немец вздохнул и ответил:

— Eine Kompanie Sicherungskräfte. Ungefähr hundert Mann. Dazu zwei schwere Maschinengewehre auf den Türmen und ein Suchscheinwerfer. (нем. «Одна рота охраны. Около ста человек. Плюс два тяжёлых пулемёта на вышках и прожектор»).

— Wie viele Posten? (нем. «Сколько постов?») — спросил я.

— Fünf. Zwei am Haupttor, einer hinten, zwei Patrouillen entlang des Zauns. (нем. «Пять. Двое у главных ворот, один сзади, два патруля вдоль забора»).

— Wann werden die Generäle verlegt? (нем. «Когда генералов отправляют?»)

— Sofort nach der Heilung. Einige sind bereits abgereist. Aber bis Ende des Monats werden alle nach Süden verlegt. (нем. «Сразу после излечения. Некоторые уже уехали. Но к концу месяца все будут отправлены на юг»).

— Wann genau? (нем. «Когда именно?») — надавил я, чувствуя, как он почти сдался.

— In etwa zwei Wochen. Die letzten Transporte sind für Anfang Juni geplant. (нем. «Примерно через две недели. Последние транспорты запланированы на начало июня»).

Я перевёл. Лебедев слушал, не перебивая. Когда я закончил, он медленно кивнул.

— Скажи ему, — сказал он, — что если он говорит правду, мы не будем его пытать.

Я перевёл. Фон Берг опустил голову, прижимая культю к груди. Он молчал. Его плечи вздрагивали, но он не издал ни звука.

Лебедев тяжело поднялся и коротко сказал:

— Всё. Закончили.

Мы вышли из землянки. Лебедев тут же закурил папиросу, глубоко затянулся, выпуская дым в серое небо.

— Что думаешь? — спросил он, не глядя на меня.

— Он сказал правду, — ответил я. — Он не знает всей картины, но то, что он слышал, подтверждает мою версию. Генералов отправляют на юг. Значит, удар будет там. У нас есть две недели, чтобы ударить по госпиталю, пока они не уехали.

Лебедев выпустил дым в небо и посмотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, но я заметил в нём нечто новое — уважение.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда поговорим с Белым и обсудим план.