Глава 14

Ж лобин ский район

20 мая 1942 года

Лиза тем временем хладнокровно закончила с перевязкой пленного немца — замотала ему посиневшую руку, дала что-то из лекарств. А после мы со старшими детьми сгрудились вокруг Максимки. Парнишка расстелил карту, прижав закручивающиеся углы камнями.

— Смотрите сюда и запоминайте. Вот три ветки, три неприметные тропы, — быстро зашептал Максимка, водя по выцветшей бумаге. — Сойтись они все должны вот в этом квадрате, у Змеиных болот, у старой горелой гати. Там, где мы прятались.

— Точка сбора здесь, — глухо подтвердила Лиза, сверяясь с картой, нарисовав небольшой кружок на ней и показывая всем. — Ждём всех ровно сутки. Кого-то оставим в засаде на случай, если кто-то задержится, а после всем скопом уходим на базу к Белому.

Мальчишки-командиры молча кивали, напряженно вглядываясь в топографические значки, намертво впечатывая в память изгибы своей тропы.

— Идти только ломаными зигзагами, — жестко добавил я. — Видите ручей или канаву с водой — лезьте туда, идите по руслу, сбивайте собакам запах. Если почувствуете, что егеря всё-таки сели на хвост, ни в коем случае не ведите их к точке сбора. Уводите карателей в сторону, в глухую топь. И главное, помните, — я окинул тяжелым взглядом серьезные, не по-детски сосредоточенные лица, — вы в лесу не одни. Мы все идём поблизости.

Из мешков вытряхнули трофейные харчи. Перед изматывающим марш-броском нужно было обязательно покормить детей. Раздали каждому по немецкому галету, по чайной ложке холодной, застывшей жиром тушёнки, вернее консервированному фаршу. Малыши ели молча, жутко медленно, стараясь растянуть это крошечное удовольствие. Кто-то из них пугливо прятал несъеденные крохи галет за пазуху лохмотьев, приберегая на потом.

Перед самым выдвижением Лиза неслышно подошла ко мне. Осторожно оглянулась через плечо, проверяя, не греет ли кто уши, и посмотрела мне прямо в глаза. Сказала непривычно тихо, без того колючего стального надрыва, что был раньше:

— Ты всё сделал правильно, Стёп. По-человечески — правильно. Я это умом понимаю. И дети живы, и немец у нас. Но устав есть устав. Белому я доложу всё ровно так, как было, без малейшей утайки. А командир пусть сам решает твою судьбу. Прости меня за это, но иначе…

— Это справедливо, — абсолютно спокойно сказал я. — Я и с первого раза понял все. Иначе не мог. Иначе не могла ты. Все правильно.

Она коротко кивнула, резко развернулась и хотела уже было уйти, но вдруг замерла на полпути. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, повернулась обратно.

— И… спасибо тебе, — она осторожно, кончиками пальцев коснулась моей ладони, робко взглянула из-под длинных ресниц и сдавленно добавила: — Спасибо, что не дал им погибнуть. И прости… но ты прав, иначе я не могу.

Я промолчал. Но про себя жестко подумал: если бы я тогда не сорвался, если бы мы с Алесем покорно остались сидеть в той засаде, её бы саму до конца дней грызла совесть за мучительную смерть этих безымянных малышей.

А после коротких сборов мы, наконец двинулись в путь.

Главная группа скрылась в лесной чаще первой. Лиза с автоматом наперевес, бледный Алесь, прихрамывающий Мартын, понурый немец со связанными руками и самые обессиленные малыши. Они уходили тяжело, с натужным хрустом, медленно, но уверенно, пока окончательно не растворились в серой утренней пелене между черными стволами.

Гром носился по поляне в растерянности, не зная, за кем ему теперь следовать.

— Место, — тихо велел я, похлопав себя по бедру. — С нами пойдешь.

Гром, долго не думая, мигом умостился у моей ноги. Ну конечно, я же еще и немецким консервированным фаршем пса поманил. Но хотелось думать, что не из-за этого.

Затем, одна за другой, на удивление бесшумно, ушли малые детские группки. По три-четыре человека, где старшие в миг стали взрослыми, а младшие повзрослели. Сердце давило тоской от мысли, когда маленький человечек, которому радоваться бы прилетевшей на руку божьей коровке, понимает, что он на грани жизни и смерти, что получил шанс жить, но смерть не отступила.

Они разбежались в разные стороны, казалось хаотично, но взрослые дети тут же навели порядок. И после, шмыгнув в сырую чащу проворно, как вспугнутые лесные зверьки, продолжили бороться за свою жизнь, уходя прочь в глубь леса. Мелькнули в листве худые спины, тихо хрустнули тонкие ветки — и всё. Поляна опустела.

Наша четверка и пес выждали ещё какое-то время, давая им фору. Мы напряженно прислушивались к настороженному лесу. Даже Гром, кажется, стал тише дышать. Где-то совсем далеко, над верхушками елей, хрипло каркнула ворона, и на поляну снова тяжелой плитой навалилась холодная, стылая тишина.

— Пора пошуметь, — глухо сказал я своим пацанам.

Гром с готовностью подскочил. И мы тяжело, нарочито ломая ветки, шагнули в серый, сочащийся промозглой сыростью и неизвестностью лес.

Интерлюдия

Бобруйск

20 мая 1942 года

Кабинет коменданта Бобруйска, обустроенный в просторном здании бывшего городского комитета партии, насквозь пропах табаком, кофе и въедливым, кислым душком. То ли это была согревающая мазь от ревматизма, которой оберст-лейтенант Дикман спасался от белорусской сырости, то ли карболка — санитары с самого утра драили полы в гулких коридорах. Этот застарелый запах намертво въелся в обивку кресел, в тяжелые бархатные портьеры и в каждую щель рассохшегося дубового паркета.

Дикман восседал за столом, вольготно развалившись в кресле. Его багровое, хорошо откормленное на тыловых пайках лицо лоснилось от скрытого удовольствия. Ещё бы, сейчас он имел полное, подкрепленное уставом право отказать этому заносчивому фронтовому выскочке из Абвера и с наслаждением утереть ему нос. Но виду комендант не подавал, старательно удерживая маску ледяной, непоколебимой суровости.

Гауптман Айдингер стоял у окна. Снаружи, сквозь серый утренний туман, доносился ритмичный лай команд — на плацу строился караульный взвод. Туго забинтованная под галифе нога пульсировала ноющей болью от растяжения мышцы, каждую секунду напоминая о той проклятой погоне в лесных болотах. Лесные разбойники ушли тогда буквально из-под носа. Растворились в чащобе вместе с девчонкой-снайпером и тем бешеным мальчишкой-оборванцем, который посмел поднять руку на его тренированных егерей.

— Ваш ответ? — не оборачиваясь, холодно бросил Айдингер, глядя в мутное стекло.

— Я уже ответил вам, гауптман, — жёстко отрезал Дикман, с нажимом перекладывая бумаги на столе и откровенно смакуя каждое слово. — Нет. Гарнизон истощен. У меня нет ни единого солдата для вашей личной мести.

Айдингер медленно развернулся. Сузил блеклые глаза, измерив коменданта долгим, не предвещающим ничего хорошего взглядом.

— Месть тут ни при чём, герр оберст-лейтенант, — глухим голосом ответил Айдингера. — Речь идёт о безопасности целого сектора. Те, кто напал на моих егерей, — не просто лесные бандиты, как вам удобно писать в отчетах. Они действовали профессионально: грамотная засада, прикрытие, пути отхода. У них есть снайпер, толковый командир, знающий тактику пехоты и диверсий. И теперь, как мы выяснили, они точно знают, где находится госпиталь в Красном Береге. И главное — знают расположение высших чинов, которые там восстанавливаются после Восточного фронта.

— Это если лейтенант расскажет все, — парировал комендант.

Но Дикман понимал, что рассказывают все и все, всегда. Главное, чтобы были те, кто умеет задавать вопросы, чтобы от пыток и психологического прессинга сердце не остановилось, или с ума человек не сошел.

— Я вижу, господин оберст-лейтенант, что вы сами же и опровергли свои суждения. И что, если выйдет так, что госпиталь придется закрыть? А ведь новая методика излечения привлекла внимание и к коменданту Жлобина и к вам. Того и гляди, в Берлин за повышением отправитесь, — сказал Айдингер.

Наживка была скормлена. Более всего Дикман желал повышения. Но тут же… Если диверсия, если вот так разгуливают партизаны в районе, который был определен, как мало рисков встретить лесных бандитов, то и о повышении речи быть не может.

— А какие у вас доказательства, гауптман, что в Красном Береге действовали подготовленные диверсанты, а не просто очумевшие местные мужики, случайно дорвавшиеся до брошенного в сорок первом оружия? Где гарантия, что, выделив вам людей, вы не положите их в болотах, как бездарно потеряли свою группу?

Он ударил по самому больному месту. Намеренно, с хирургической точностью. На впалых щеках Айдингера заходили желваки. Комендант с явным наслаждением наблюдал за этой безмолвной борьбой офицера абвера со своей яростью.

Но Айдингер не сорвался. Он отлепился от окна, растяжение тут же дало о себе знать, и угрожающе шагнул к массивному столу, нависая над разложенными картами, и тихо, почти шёпотом произнёс:

— А вы так и не даёте мне возможности это доказать. Я могу полностью истребить этих разбойников. Выжечь их из лесов, очистить наши новые территории. Мне нужны люди. Всего пять человек. Отборных солдат с опытом лесных зачисток.

— Пять человек? Это кроме своих егерей? Ах, да, после отъезда вашего покровителя, я тут, как русские говорят: «И царь и Бог». Так что и своих солдат вы не можете взять, — Дикман нехорошо усмехнулся. — Пять лучших сынов Германии, чтобы вы с ними полезли в бурелом и пропали, как в прошлый раз? Нет, Айдингер. Мой комендантский батальон и без ваших авантюр поредел. Вчера пришлось отправить два взвода на усиление в тот же Красный Берег. Сначала вы в своих шпионских играх подставили моих парней в Лучине. Теперь эта кровавая баня у Красного Берега. Мои солдаты гибнут, гауптман. А вы пришли ко мне за добавкой, как ни в чем не бывало.

— Ваши солдаты, герр оберст-лейтенант, — ледяным тоном парировал Айдингер, — выполняли прямые приказы вашего же штаба.

— Я сказал — нет! — рявкнул Дикман и для убедительности тяжело стукнул пухлым кулаком по столу. — Это моё последнее слово. На этом наш разговор окончен. И не думайте, что ваше высокое покровительство делает возможным давить на мое мнение. Свободны.

Айдингер медленно выпрямился, принимая строгую уставную стойку. Его заостренное лицо окончательно окаменело, превратившись в маску.

— Что ж, — сухо обронил он. — Я пойду один со своими уцелевшими бойцами. Без вашей санкции. Если вы не предоставляете мне помощи, я вправе действовать.

— Вы самоубийца, гауптман? Я не отдам вам ваших же людей, — снисходительно, одним уголком губ улыбнулся комендант, уже потянувшись к портсигару.

Айдингер не ответил. Ему нечего было сказать этому тыловику. Он протянул бумагу, которой не хотел козырять и прикрываться, рассчитывая договориться спокойно и без принуждения коменданта.

Он знал, что высокого покровителя здесь у него больше нет: полковник Нойман срочно улетел в Берлин. И теперь гауптман был предоставлен сам себе. Никто в здравом уме не заставит Дикмана, ослепленного собственной властью на этом захолустье, выдать хоть одного солдата. Значит, остаются только его собственные ресурсы. Его воля. И…

— Откуда у вас такая бумага? — с раздражением сказал Дикман. — Сам гауляйтер округа Беларутения дал полномочия?

Айдингер почти вырвал бумагу из рук коменданта, резко развернулся и, не прощаясь, вышел из кабинета. Сапоги тяжело, с металлическим лязгом подковок ударили по паркету. Если не хватит сил сходу накрыть разбойников, то методично вычислить по квадратам, в какой норе они прячутся, он и его верные «волки» уж точно смогут. А главное — он узнает, где прячется тот ублюдок, который хладнокровно положил его людей. И возьмет его живым.

— И что-то тут не так… что за подросток? Секретное оружие жидо-большевиков? Как может подросток… ужасные люди, ужасная страна, — бормотал себе под нос Айдингер.

Он спустился вниз, сел в коляску мотоцикла.

— В расположение, быстро! — приказал гауптман.

Ж лобин ский район

20 мая 1942 года

Мы тяжело брели по лесу около часа. Петляли как зайцы, возвращались по собственным следам, снова уходили резко в сторону, в самую непролазную чащу, чтобы максимально запутать след. Я то и дело тревожно оглядывался через плечо — не отстали ли пацаны, не свалились ли без сил в папоротник. Ребята шли угрюмо и молча, упрямо стиснув зубы, но их изодранные, босые ноги давали о себе знать с каждым шагом.

— Ничего, ноги свыкнутся, — старался я подбадривать их.

Микола тяжело припадал на левую ступню, оставляя на мху бурые пятна крови. Тарас то и дело болезненно спотыкался о корни деревьев, а маленький Юрка вообще передвигал посиневшие от холода ноги так, будто шел не по сырой земле, а по раскалённым углям, кривя лицо от боли. Мне самому было физически тошно и стыдно от того, что они бредут босиком по еловым шишкам и сучьям. Сам-то я в крепких сапогах, пусть и трофейных, грубых, но надежных, а у них кожа на ступнях превратилась в сплошную садину.

И тут меня осенило. Я вспомнил про свои спрятанные вещи — ту самую гражданскую одежку, в которую я переодевался, когда мы с Лизой ходили в деревню на разведку. Она всё ещё лежала на самом дне моего мешка, плотно свернутая, ждала своего часа. И этот час пробил.

У первого же ручья я поднял кулак — сигнал остановиться. Замер, напряженно вслушиваясь, убедился, что за спиной всё тихо. Скинул вещмешок и вытащил на свет пиджак, шерстяные брюки, плотную рубаху. Достал нож. Резко полоснул лезвием по швам рукавов. Затем безжалостно распорол штанины, а пиджак и вовсе распустил по спине, разрывая плотную ткань с громким, трескучим звуком. Ребята завороженно, с нескрываемым ужасом смотрели, как целая одежда — немыслимое богатство по нынешним временам — на их глазах превращается в груду лохмотьев. Гром заинтересованно крутился рядом, принюхиваясь к разбросанным клокам, затем вдруг чихнул и отошёл в сторону.

Первым не выдержал Юрка. Он нервно сглотнул:

— Стёп… Это зачем ты так делаешь? Жалко же, — жалобно, почти шепотом спросил он.

— Ноги ваши беречь будем, бойцы, — жестко ответил я, разрывая последнюю штанину на широкие ленты, и коря себя за то, что не додумался это сделать раньше. — Идти нам ещё очень далеко по бурелому. И наш путь в два раза длиннее и грязнее, чем у остальных. Так что садитесь на валежник, обматывайте ступни, как портянки. А еще, ноги, обмотанные не так много следов создают, не очевидные. Нам нужно обмануть, а по ступням вычислят, сколько нас.

Я раздал им длинные полосы ткани. Микула, крякнув, без промедления начал мотать — на удивление ловко, туго, виток к витку перехватывая голеностоп. Видимо, деревенская жизнь уже научила его этому нехитрому делу. Тарас возился гораздо дольше, его озябшие, худые пальцы и не слушались, лента то и дело сползала.

Пришлось опуститься на колени и помогать ему, туго затягивая ткань. Юрка тоже справился сам: крепко затянул узлы на лодыжках, осторожно притопнул по земле, проверяя, хорошо ли держится импровизированная обувь. На их лицах мелькнуло явное облегчение, ткань приятно грела окоченевшие ступни.

Гром всё это время наблюдал за нами, заинтересованно склонив голову набок, будто тоже хотел понять, что это у нас за приготовления.

Потом я занялся инвентарем. Нарубил крепких сосновых и дубовых палок — подбирал такие, чтобы пацанам было удобно держать, без острых сучков, чтобы не ранили ладони в кровь. Потолще, увесистые, по две штуки каждому. Я велел туго обмотать их нижние концы остатками тряпья, закрепив узлами, и пояснил:

— Этим мы будем ложные следы бить. Если просто голой палкой тыкать — немецкий следопыт сразу поймет, что это обманка. А с тряпкой в грязи остается тупой, широкий след, похожий на примятый человеческий шаг в лаптях или обмотках. Будем создавать видимость, что нас много. Ну и дополнительная опора вам будет, когда устанете.

Покончив с приготовлениями, мы продолжили свой изматывающий марш. Выписывали по лесу немыслимые кренделя и петляли зигзагами. Несколько раз переходили вброд ручей, подолгу шли прямо по каменистому руслу, затем возвращались на берег, нарочно уводя грязный, натоптанный след в противоположную сторону от настоящего маршрута остальных. Делали всё, чтобы преследователи ни при каких условиях не вышли на точку сбора. Мы специально по нескольку раз проходили туда-сюда по одной и той же топкой тропе, усердно втаптывая тряпичные палки в грязь, ломая ветки на уровне плеч и оставляя за собой как можно больше заметного мусора.

Я всё время был предельно напряжен. Шел замыкающим и постоянно озирался, прислушиваясь к каждому шороху и пытаясь уловить в шуме леса чужеродный лязг металла или далекий собачий лай. А еще следил за реакцией Грома. Если бы он почуял неладное раньше меня, я бы сориентировался по нему.

Пёс иногда вырывался вперёд, и это настораживало. Тогда мы замирали, прятались в кустах, но оказывалось, что Гром просто чуял какую-то мелкую живность и ходил подкрепляться.

Пару раз мне мерещился подозрительный треск за спиной — мы тут же по моей команде падали в мокрый папоротник, замирали, сливаясь с землей и почти не дыша. Но тревога оказывалась ложной — то шишка упадет, то птица сорвется с ветки.

В основном мы шли в глухой, гнетущей тишине. Мои маленькие диверсанты кожей чувствовали нависшее смертельное напряжение. Они понимали: нельзя терять бдительность ни на секунду. Они учились слушать лес и понимать друг друга без слов, превращаясь из затравленных узников в настоящих лесных волчат.

ВНИМАНИЕ!!!

Новинка от одного из авторов.

Город не сдался нацистам, пока в нем я и мои товарищи сражаются. Книга, основанная на реальных событиях Великой Отечественной войны. https://author.today/work/605831