Ж лобин ский район

20 мая 1942 года

Умный пёс развернулся и деловито засеменил в сырой мрак. Пробежав немного, он обернулся, нетерпеливо виляя хвостом, всем своим видом как бы спрашивая: «Ну, чего застыли? Идёмте!»

Мы, шатаясь от пережитого напряжения и усталости, потянулись следом. Присутствие собаки сработало лучше любых уговоров: перепуганные дети мгновенно приободрились, даже самые маленькие перестали сонно хныкать и пошли быстрее. В груди разлилось тягучее тепло, и этот враждебный ночной лес, кишащий немецкими патрулями, больше не казался таким чужим.

Но пробираться сквозь бурелом пришлось долго. Рассвет встретил нас промозглым, липким туманом. Я вывел изможденных детей, уже едва переставлявших стертые ноги, к глухому участку леса, где мы накануне оставили Мартына.

Гром первым выскочил на небольшую поляну, радостно закружив на помятой траве.

— Стойте здесь. Ждите и не шумите, — шепотом велел я застывшим в густых зарослях малышам.

До чего же дети стойкие! Да, шатались, у большинства глаза туманные, хотя после приема пищи, было видно просветление. Но… Никто не рыдал и не просил остановиться. Шли… некоторые, откровенно дети, стыдливо, тихо, плакали. Их подхватывали на руки, несли. Было, что кто-то падал, но не оставляли своих. Героический переход, о котором, дай только Бог выжить, я просто обязан буду написать. В назидание потомкам, детям сытого времени.

Осторожно раздвинув влажные ветви, я шагнул на поляну, сжимая оружие, и замер: никого. Только холодный утренний ветер равнодушно шуршал палой листвой, да надрывно скрипела надломленная старая сосна. Сердце гулко ухнуло куда-то в желудок. Неужели снялись с точки? Ушли в глубь пущи, решив, что мы напоролись на засаду и погибли. Неужели не дождались?

И вдруг откуда-то снизу раздался едва различимый шепоток:

— Степан… Мы тут.

Из зарослей, идеально сливаясь с пожухлой травой, высунулся Максимка и осторожно махнул рукой. Я шумно, с невероятным облегчением выдохнул.

Но радость оказалась недолгой. Кусты слева резко, с сухим хрустом раздвинулись, и на поляну бесшумной, стремительной тенью выскочила Лиза. Валькирия, нет — злая фурия. Она сверлила меня яростным взглядом. Растрепанная, с прилипшей к щеке хвоинкой и черными провалами от бессонных ночей под глазами. Она подлетела вплотную, зло раздувая ноздри, и с лязгом уперла ребристый кожух ППД мне ровно в грудь. И нет, не шутила. Глаза, полные решимости, той, с которой она пристрелила мужика в деревне, кричали о том, что она сможет и сейчас спустить крючок автомата.

— Да как ты мог⁈ — хищно зашипела она, больно ткнув металлом ствола под ребра. — Как ты посмел самовольно оставить боевую позицию⁈ — и уже тише вдруг добавила: — Как ты мог бросить меня там одну?

В её воспаленных глазах плескалась неимоверная обида, смешанная с адреналином, но она мгновенно взяла себя в руки, сжала челюсти и с холодной злостью процедила:

— Пристрелить бы тебя прямо здесь, как дезертира. И по законам военного времени мне бы слова никто не сказал!

Я молчал. Даже руки к оружию поднимать не стал. Просто стоял и смотрел в её сузившиеся, сердитые глаза. Лиза тяжело дышала, грудь нервно вздымалась. Она вцепилась в автомат так, что костяшки пальцев побелели, а указательный палец намертво лег на спусковой крючок. Одно судорожное движение — и она сгоряча всадит в меня половину диска.

И в эту звенящую секунду из кустов за моей спиной донесся тонкий, прерывистый детский всхлип.

Лиза вздрогнула, словно от пощечины, и резко скосила глаза. Там, за широкими мокрыми листьями папоротника, словно перепуганные воробушки, кучковались дети. Они сидели траве, судорожно прижавшись друг к другу. Перемазанные грязью, бледные, в изорванной в лохмотья одежде. Они смотрели на суровую девушку с автоматом со смесью животного ужаса и отчаянной, робкой надежды.

Гнев на лице Лизы дрогнул и осыпался. Она судорожно сглотнула подступивший ком, и на глаза в одно мгновение навернулись слезы. Ствол автомата медленно опустился.

— У нас все получилось, Лиса. Мы их вытащили. А в довесок еще и пленного взяли, — не повышая голоса, предельно спокойно произнес я. — Целого лейтенанта вермахта. Ты выполнила задание. Но мы его перевыполнили. И если мне за это справедливо получить пулю в лоб, то ты в праве.

И словно в подтверждение этих слов, из чащи, тяжело треща сухими ветками, вывалился Алесь, грубо тыча стволом винтовки в спину немца. Пленный офицер еле перебирал ногами, шатаясь. Ступни были сбиты, франтоватый китель исчез — осталась лишь изодранная, заляпанная грязью пижама. Руки намертво стянуты за спиной.

Но и сам Алесь держался на ногах исключительно на голом упрямстве. Лицо белее мела. Наспех перевязанное бинтом плечо уродливо распухло, а когда-то светлая гимнастерка на боку насквозь пропиталась липкой, уже успевшей потемнеть и запечься кровью.

Лиза замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Ствол ППД дрогнул в её побелевших пальцах и нехотя пополз вниз. Она лихорадочно, затравленно переводила взгляд: с чумазых, жмущихся к земле детей на серого от кровопотери, едва стоящего на ногах Алеся, затем на понурого немецкого офицера в грязном исподнем, и снова на меня. На какую-то долю секунды в её колючем взгляде проступила растерянность и простая человеческая жалость, но суровые законы войны быстро взяли свое.

— Всё равно тебе это самоуправство даром тебе не пройдет, — холодно процедила она сквозь сжатые зубы, хотя голос уже потерял прежнюю сталь. — Я обязана тебя арестовать. Сдам на суд командиру Белому. С подробным рапортом о том, что ты самовольно бросил позицию.

— Хорошо, — абсолютно спокойно, без вызова ответил я, даже не шелохнувшись. — Арестовывай. Трибунал так трибунал. Только перед тем, как забрать мое оружие, ответь мне на один простой вопрос: как ты одна потащишь раненых по болотам? Как будешь выводить детей под носом у немцев? Оставишь? Так иди и скажи им об этом!

Она набрала в грудь воздуха, собираясь резко ответить, но вдруг осеклась.

— А давай просто посчитаем бойцов, — хладнокровно продолжил я, безжалостно давя логикой. — Относительно здоровых и способных стрелять бойцов здесь ровно трое: ты, я и Максимка. Раненых двое, и Алесь до вечера мог бы просто истечь кровью. Плюс целая орава обессиленных до предела детей. И в довесок этот пленный фриц, который тоже еле волочит ноги, но которого мы обязаны доставить в штаб живым для допроса. Одной большой колонной такой табор по нашему лесу физически не вытянуть. Немцы пустят по следу овчарок, егеря нагонят нас через пару часов и перебьют всех в первом же овраге.

Лиза стиснула челюсти. На её лице было отчетливо написано, как мучительно сейчас борются вбитая политруками ярость уставника и холодный здравый смысл.

— Поэтому надо разделиться, — жестко поставил я точку. — Разобьемся на три-четыре малые группы. Каждая пойдёт к лагерю своим, отдельным маршрутом. Только так мы разобьем след, распылим запах, запутаем немецких ищеек и дадим шанс. И давай смотреть правде в глаза: даже если одну из групп в итоге настигнет карательный отряд, остальные успеют уйти. Я берусь уводить основную погоню на себя, буду петлять по бурелому, шуметь. Остальные пойдут тихим шагом в обход.

Она тяжело, угрюмо молчала, переваривая услышанное. Снова тоскливо окинула взглядом затаившихся в мокрых зарослях испуганных малышей.

— Немецким «языком» займёшься лично ты. Поведёшь на коротком поводке, — быстро, не давая ей опомниться, начал распределять я роли. — Раненый Алесь, Максимка и Мартын тоже пойдут с тобой. Прихватите с собой еще несколько самых слабых и мелких детей. Остальных раскидаем по группам. А со мной останутся те пацаны, кто постарше и покрепче ногами.

Лиза резко вскинула голову, явно собираясь возразить против того, что я забираю детей, но я властно поднял руку, прерывая её.

— Сперва выслушай до конца, — я торопливо продолжил излагать план. — Часть детей пойдет самостоятельно. Выберем старших из их же детдомовской группы, назначим командирами. Разобьем по четыре-пять человек. Максимка прямо сейчас набросает им схему, покажет по карте ориентиры, обозначит место общей встречи. А я, как и сказал, продолжу уводить егерей за болота. Меня и мою группу в точке сбора не ждите. Выводи остальных к Белому. Я сам найду дорогу в лагерь, когда оторвусь.

— Думаешь, они дойдут одни? Сами? — совсем тихо, с надрывом спросила Лиза. — Да они же заблудятся в первых же соснах, замерзнут насмерть ночью в лесу! Шагнут в болото и все! А если нарвутся на полицаев?

— Я — тоже из них, и Аким, и Мартын с Ниной. Дошли же. А какая альтернатива? Или дать шанс, или их зверски убьют. И дети это знают. Они такие внутренне, волей и характером сильные, что даже не чета нам с тобой. Да и здесь всего день пути, если идти по прямой, — твердо ответил я, хотя внутри всё сжималось в ком. — Главное — увести преследователей. Выбора у нас нет. Они справятся. Детдомовские — народ живучий. Мы же выжили, и они смогут.

Лиза явно не верила в успех этого отчаянного плана. Она с глубоким сомнением окинула взглядом хмурую, неприветливую чащу, тяжело покачала головой и упрямо поджала губы.

В этот самый миг из густых кустов, тяжело наваливаясь на костыль, выбрался прихрамывающий Мартын. Следом за ним с тихим поскуливанием выскочил Гром. Видимо, именно пёс его и разбудил.

— Степан! — радостно выдохнул Мартын, вытирая рукавом заспанное лицо. — Степка! Вы выбрались… Вернулись. Живые!

И словно по команде, на звук его голоса из чащи вдруг выскочила детская фигурка. Та самая девчушка с растрепанной русой косой, что только вчера расспрашивала меня о Нине.

Она увидела опирающегося на палку Мартына, на миг остолбенела, споткнулась о торчащий корень, а затем вдруг сорвалась с места. Собрав все свои силенки, она побежала к нему и с разбегу бросилась парнишке на шею, уткнувшись лицом в его грудь.

— Мартын, ты живой! — сдавленно воскликнула девчонка. — А мы думали… мы так боялись, что вас всех там убили…

Глаза Мартына от неожиданности округлились. Он так изумлённо таращился на меня поверх её головы, будто отказывался верить, что всё это происходит на самом деле.

Остальные дети робко и неуверенно начали выбираться из густой чащи, поняв, что опасность здесь им не грозит. Они зашевелились в мокром папоротнике, подходили ближе, здороваясь с Мартыном, устало, одними краешками губ улыбаясь. С кем-то из пацанов он по-взрослому, крепко обнимался. Мрачное оцепенение спало.

Мартын лыбился во весь рот. Конечно, для него все они были настоящими друзьями, братьями и сёстрами. Теми, кого в холодных, насквозь продуваемых сараях сплотили животный ужас, голод, страх перед немцами и общая, хрупкая надежда на спасение. Я же не помнил этих ребят, не мог чувствовать того же что и они. У меня была другая война, взрослая. А вот Мартын был их плотью и кровью.

Кто-то нервно засмеялся, некоторые начали слишком громко радоваться встрече. И на этих радостях видимо позабыв, что егеря и верная смерть всё ещё идут за нами по пятам.

— Цыц! — резко оборвала гомон Лиза, строго зыркнув на толпу. — А ну тихо! И так шуму на весь лес наделали, немцы за версту услышат!

— Да, ребята, слушайте эту злую тетку, — сказал я.

— Что? Это кто тетка⁈ — щло сверкнула она глазами.

Но стальной, командирский металл в её голосе уже дал заметную трещину. Колючий взгляд смягчился, на обветренных губах мелькнула едва заметная улыбка. Она тяжело, с облегчением выдохнула и с металлическим бряцанием закинула ППД за спину. Дети вмиг послушно притихли, втянув головы в худые плечи.

— Ладно, — нехотя протянула Лиза, явно решив смириться с неизбежным. — Твоя взяла. Разделяемся. Но, — она запнулась, подняв на меня виноватый, извиняющийся взгляд, — но от командира отряда я это скрыть не смогу. Я вынуждена доложить Белому всё как есть.

Я ничего не ответил. Лишь коротко кивнул. Вынуждена — так вынуждена. Устав есть устав, но моя совесть была абсолютно чиста. И если бы хоть сто раз передо мной встал этот проклятый выбор — выполнить приказ или спасти детей, сорвав задание, я бы каждый раз, не задумываясь, выбирал детей. Пускай даже ценой расстрела.

Мы не стали терять ни минуты драгоценного времени.

Лиза тут же по-хозяйски занялась ранеными. Первым делом подошла к Алесю. Партизан тяжело сидел на поваленном стволе дуба, бледный как полотно, с плотно сжатыми до скрипа зубами. Она молча, без лишних слов принялась разматывать пропитавшуюся кровью повязку, ловко и привычно орудуя чистыми бинтами и склянкой с йодом.

Пленный немец так и остался лежать в кустах, куда его швырнули. Он не шевелился, лишь изредка с трудом, хрипя, приподнимал голову, шаря вокруг мутным, затравленным взглядом. Куда только подевалась вся его нордическая спесь? Теперь его великолепная офицерская выправка исчезла без следа. Сейчас на мокрой земле лежал просто жалкий мешок с дерьмом и костями, насквозь промокший и дрожащий то ли от утреннего холода, то ли от страха.

Убедившись, что Лиза справляется, я направился к детям.

Они всё ещё плотной стайкой толпились вокруг Мартына, и тот увлечённо размахивая руками, шепотом травил им нашу историю: как мы сбежали из немецкого лагеря, как пробирались через колючий малинник, как чудом наткнулись на Макара и вышли к партизанам, как нашли Грома. Дети слушали его рассказ, буквально раскрыв рты, на этот короткий миг напрочь забыв об усталости и боли. Кто-то даже искренне улыбался.

Но как только я подошёл ближе, оживленный разговор мгновенно оборвался. Мартын тут же подобрался и состроил серьезное, взрослое лицо. Дети испуганно притихли и настороженно уставились на меня, ожидая приказаний.

В этой внезапной, повисшей над поляной тишине было что-то невыносимо тяжёлое. Какое-то затаённое, почти животное ожидание чуда. Или смертного приговора. Дети смотрели исподлобья, затаив дыхание, словно пытаясь прочесть по моему лицу, что будет с ними дальше. Спасены или снова брошены? Сердце болезненно сжалось. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось говорить им жестокую правду: что спасение — это лишь иллюзия, что настоящий кошмар продолжается, что им предстоит ещё изматывающий путь через лес, а преследователи могут нагрянуть в любой миг. И все же сделать это придется. Время стремительно уходило.

— Мне нужно трое самых старших из вас. Те, кто умеет ориентироваться в лесу и кто не побоится взять на себя ответственность за младших, — сказал я. — Мы вынуждены поделиться группы, чтобы рассеять, запутать следы, запах и сбить погоню со следа.

Ребята тревожно переглянулись. Кто-то испуганно потупил взгляд, кто-то нервно переступил с ноги на ногу, шурша травой. Тяжелая тишина затянулась.

Первым из толпы молча шагнул вперёд паренёк в драной телогрейке — поджарый, с широкими плечами, ростом повыше Мартына.

— Я смогу, — решительно и хмуро сказал он.

За ним вышли ещё двое. Тот самый худой парень со свежими багровыми царапинами на шее, который меня накануне узнал. Рядом плотно пристроился парнишка лет двенадцати: тщедушный, болезненный на вид, но с цепким и серьёзным взглядом, какой бывает только у людей, повидавших слишком много горя.

А следом, упрямо вскинув подбородок, шагнула девчонка.

Рыженькая, вся в веснушках, с огненными кудрями, выбившимися из-под завязанного узлом рваного платка. Внутри что-то болезненно екнуло: она до одури напомнила мне Веронику Зосимову из моего далекого будущего. Ту самую, которую я накрыл своим телом от беспилотника. Такую же отчаянно бесшабашную, с дерзкой искрой в глазах. На вид девчонке было пятнадцать, не больше, но в её осанке чувствовалась несгибаемая, абсолютно взрослая решимость и бесстрашие.

А может быть это ее прабабка? Вряд ли, конечно, но чего только не бывает на белом свете. Мне ли это не знать.

— Я силки ставить умею, — раздалось вдруг из глубины толпы. — Дичь добуду, если надо.

— А я по мху на север ориентируюсь, — пискляво добавил кто-то ещё. — Не заблудимся.

Мартын, забыв про боль, тоже порывисто шагнул вперёд, но я сразу строго покачал головой.

— Нет, — отрезал я. — Тебе с ногой бегать нельзя. Ты головой отвечаешь за самых маленьких. Возьмёшь их и… — я запнулся на секунду, подбирая слова, — уходишь с Лизой и основной группой. Будешь помогать ей.

Мартын открыл рот, готовый отчаянно возразить. Я видел, как в нём закипает юношеское упрямство, — но он быстро передумал. Плотно сжал губы, коротко, кивнул.

Я утвердил четверых ребят, назначив их командирами малых групп. Они без лишней суеты разбились по отрядам, взяв на себя ответственность за тех, кто был меньше ростом и слабее. Я всерьез опасался, что такой безжалостный расклад и предстоящий путь по чащобе без взрослых их морально подкосит. Но нет. Страшная жизнь за колючей проволокой в Красном Береге их закалила. Война заставила их повзрослеть раньше времени.

В свою особую, отвлекающую команду я отобрал троих. Самому младшему, Юрке, было лет десять — чумазая копна русых вихров, смешной нос картошкой, но взгляд тяжелый, серьёзный не по годам. Второго звали Микулой — двенадцатилетний крепыш с широкими ладонями и тяжёлым упрямым подбородком, из породы тех, кто с малолетства мешки на спине таскал. Третий, Тарас, был постарше, на вид тринадцать, предельно молчаливый и по-волчьи цепкий. Измождённое лицо, глубоко посаженные глаза, в которых давно и навсегда погас детский огонёк.

Я отвёл свою тройку в сторону, подальше от посторонних ушей, под сень раскидистой ели, и начал вводить в курс дела. Говорил тихо, чеканя каждое слово:

— У нас с вами самая паршивая, но самая важная задача, — сказал я, пристально глядя в их по-взрослому суровые глаза. — Нам предстоит уводить егерей и собак от остальных. Мы станем для них живой приманкой. Будем специально «следить». Надо прямо топтаться по грязи шагом, оставлять глубокие вмятины, чтобы немцы по следам решили, что здесь прошла целая толпа. Где-то сломаем ветку, где-то специально повесим клок тряпки, где-то внаглую пройдём по открытой поляне, приминая траву. Мы будем для них красными маяками, на которые они кинутся со всей дури. Понимаете, на что именно вы подписываетесь?

Юрка шмыгнул, вытер чумазый нос рукавом и предельно серьёзно кивнул:

— Понимаем, Стёп. Девчонок и малых выручать надо. Кто ж, если не мы.

— А мы их ничуть не боимся, — басовито добавил крепыш Микула, до сжав кулаки. — Пусть только сунутся.

Тарас промолчал. Только стиснул зубы, на худых скулах заходили желваки, и коротко мотнул головой — мол, готов, веди. Да… задачка. Но шанс детям нужно дать. Может именно для этого, чтобы спасти как можно больше невинно загубленных детских душ, я тут и оказался.