Да, теперь метание. Мы пошли на поле за огородом, ровное, скошенное, с колышками на отметках двадцати пяти, тридцати и тридцати пяти метров. Я принес из сарая самодельный снаряд, бутылку с песком, весом семьсот граммов, обмотанную тряпкой.

Палыч посмотрел на бутылку. Потом на меня. Без улыбки и осуждения, просто посмотрел.

Вздохнул, повернулся и пошел к «Москвичу». Открыл багажник, достал деревянную учебную гранату, с металлическим корпусом, окрашенную в защитный цвет, казенную, с инвентарным номером, выбитым на рукоятке. Семьсот граммов, стандарт ГТО.

— На, — сказал он и протянул мне. — Протокол с бутылкой я не подпишу.

Граната тяжелая, непривычная по форме, совсем не бутылка. Центр тяжести смещен к головной части, рукоятка тонкая, гладкая, скользкая от утренней сырости.

Я перехватил ее, покрутил в руке, привыкая к балансу. Три пробных взмаха и рука запомнила вес, длину и момент инерции.

Стартовая позиция для метания. Левая нога впереди, правая сзади, корпус развернут вправо.

Граната в правой руке, рука отведена назад за голову. Разбег на три шага, сначала скрестный, потом подготовительный и наконец финальный. На последнем разворот корпуса, хлест руки, выпуск снаряда под углом сорок пять градусов.

Первый бросок разминочный. Граната улетела, кувыркаясь, и воткнулась в землю между двадцати- и двадцатипятиметровой отметкой. Двадцать два метра это слабо, далеко от нормы.

Теперь уже серьезнее. Полный разбег, разворот корпуса и на выдохе, хлесте руки мне прострелило бок.

Не тупая ноющая боль, к которой я привык, а острая, режущая, от подреберья до лопатки, как будто что-то лопнуло внутри и ткнуло в ребро. Граната ушла криво, левее, с недолетом, на двадцать шесть метров.

Я согнулся, прижал локоть и ждал когда пройдет. Отпустило через десять секунд, но медленно, нехотя, как собака, которую оттаскивают от кости.

Третий бросок контрольный, в протокол пойдет лучший результат. Я стоял на стартовой отметке и часто дышал.

Бок ныл, и граната в руке весила не семьсот граммов, а все семь килограммов. Рука слегка дрожала.

Утро холодное, ясное и красивое, с золотым светом на поле, с россыпью росы на кустиках. Из труб шел дымок.

Три шага разбег, потом разворот и бросок хлестом. На этот раз я выдохнул коротко, резко, не через боль, а стараясь опередить ее, выпуская гранату в момент, когда плевра еще не успела среагировать.

Граната ушла ровно, без кувыркания, по дуге, и воткнулась в землю за тридцатиметровой отметкой.

Палыч подошел и замерил рулеткой от стартовой линии до точки приземления. Тридцать один метр и примерно двадцать сантиметров.

— Тридцать один двадцать, — сказал он и записал.

Тридцать один. Для первого места надо тридцать пять. Для серебряного итога только тридцать. Бронзовый на двадцать пять метров.

Я сейчас кинул на второе место. Можно выдохнуть с облегчением.

Стрельба у Митрича по договоренности. Мы прошли через всю деревню к дому охотника.

Палыч держал портфель в руке, а протокол под мышкой. Митрич ждал у калитки, в галифе, нательной рубахе, с незажженной самокруткой за ухом.

Увидел Палыча и кивнул. Тот кивнул в ответ. Два человека одного поколения. Узнали друг друга с первого взгляда.

Мелкашка ТОЗ-8 лежала на столе во дворе, вычищенная и смазанная. Десять патронов в картонной коробке рядом.

Мишень на щите у забора, на расстоянии двадцать пять метров. Палыч проверил дистанцию своей рулеткой, достав ее из портфеля, кивнул, мол, все хорошо, совпадает.

Я лег на позицию, старую мешковину, расстеленную на земле. Локти в грунт, приклад в плечо. Мишень представляла из себя черный круг на белом фоне.

На пределе моего зрения, контур размытый, но видимый. Правый глаз на линии прицела, левый закрыт.

Вдох мелкий, неглубокий, без раздражения плевры. Выдох. Пауза.

Палец замер на спусковом крючке, а потом начал давить, равномерно, миллиметр за миллиметром.

Выстрел получился глухой. Отдача слегка ударила в плечо.

Я перезарядил, оттянув затвор назад, дослал патрон, лязгнул затвором вперед. Снова вдох, выдох, потом пауза и еле заметное давление на спуск.

Снова бахнул выстрел.

Пять патронов это первая серия. Палыч снял мишень, посмотрел на пробоины.

Четыре в черном круге, одна на границе, в белом, на два сантиметра от края.

Теперь вторая серия, тоже на пять патронов. На третьем выстреле кашель подступил в момент респираторной паузы.

Я задержал его, сжав челюсти, но палец дрогнул, и пуля ушла не туда. Я услышал по звуку, не тот щелчок и не та вибрация приклада. Четвертый и пятый сделал чисто, ровно в центр.

Палыч снял вторую мишень. Посчитал очки, по кольцам мишени, от центра к краю, десять, девять, восемь и семь.

— Сорок одно из пятидесяти, — сказал он.

Сорок одно. Первое место это сорок четыре очка. Для второго надо сорок, для бронзовой медали тридцать четыре.

Я настрелял на второе место, с запасом в одно очко. Кашель на третьем выстреле стоил три-четыре очка, без него я бы взял сорок четыре-сорок пять очков и первый результат.

Палыч записал итоги в протокол и расписался. Митрич стоял у стены сарая, курил наконец зажженную самокрутку и смотрел на протокол. Глядел прищурившись, с тем выражением, которое у Митрича означало профессиональный интерес.

Мы попрощались с ним и вернулись обратно. Палыч разложил бланки на капоте «Москвича».

Получилось два экземпляра протокола, первый и копия, написанная через синюю, тонкую копировальную бумагу, заправленную между листами перед каждой записью. Почерк у Палыча по-прежнему печатный, аккуратный, каждая цифра четкая.

Четыре результата из пяти заполнены. Бег, подтягивания, метание гранаты и стрельба. А вот пятая строка, по плаванию, сиротливо пустая.

Палыч посмотрел на бумагу, перевел взгляд на меня.

— По плаванию как?

— Хопер остыл. Двенадцать градусов, может, одиннадцать. Плыть можно, но фельдшер потом может не допустить, и вы не подпишете.

Палыч кивнул. Не подпишет, верно. Судья несет ответственность за безопасность участника, и пятидесятиметровая дистанция в реке при одиннадцати градусах для пятнадцатилетнего подростка с плевритом это не испытание, а самоубийство.

Пауза. Палыч аккуратно сложил бланки, убрал в портфель и застегнул замки. Копировальную бумагу сунул отдельно, в боковой карман.

Секундомер пошел в правый карман пиджака, а судейскую книжку бережно спрятал во внутренний, к авторучке.

Потом сказал, спокойно, будто обсуждал погоду:

— В Сердобске есть бассейн при механическом заводе. Двадцатипятиметровый, закрытый. Работает круглый год. Вода двадцать четыре градуса. Я там судил первенство ДОСААФ в шестьдесят девятом.

Помолчал. Достал из кармана брюк пачку «Беломорканала», вытянул папиросу, размял, не закуривая.

— Договорюсь на субботу. К восьми утра. Один заплыв, пятьдесят метров, с секундомером и под протокол. Дорогу найдешь?

— Найду.

— Тогда до субботы.

Он убрал незажженную папиросу обратно в пачку, сел в «Москвич» и завел двигатель. Мотор схватился не сразу, кашлянул, чихнул, наконец поймал обороты. Палыч опустил стекло и посмотрел на меня.

— Копию пришлю с протоколом по плаванию. Два экземпляра Ефимову, один тебе. Все официально. И это… Ты как думаешь, стоит оно того? Чтобы с таким кашлем рисковать?

Не дожидаясь ответа, поднял стекло и включил передачу. «Москвич» тронулся, качнулся на колее, выехал на грунтовку и пошел к выезду из деревни, бежевый, забрызганный, с трещиной на лобовом стекле и вмятиной на правом крыле.

Туман окончательно рассеялся, и машина была видна далеко, маленькая светлая точка на серой ленте дороги, между скошенными полями, под высоким осенним небом.

Степаныч все также стоял на крыльце правления. Тоже смотрел вслед «Москвичу», пока тот не скрылся за поворотом у лесополосы.

Потом повернулся ко мне. Я стоял у калитки, в рубашке, без ватника, с копией протокола в руке, мятым листом с четырьмя результатами и одной пустой строкой.

Степаныч смотрел на меня секунды три. Лицо каменное, прищуренные глаза, кепка на лбу, руки в карманах. Не кивнул, не улыбнулся, не сказал ни слова. Развернулся и ушел в правление.

Дверь закрылась за ним на пружине, и вернулась тишина, деревенская, утренняя, с далеким мычанием коров и стуком молотка откуда-то из-за огородов.

Я стоял у калитки и смотрел на протокол. Осталось заполнить последнюю строку.

Еле дождался субботы. То ли от волнения то ли от правильного режима, но плеврит вроде отступил, хотя все равно остался.

Перед субботой почти не спал. Проснулся рано.

Автобус из Покровки уходил в шесть тридцать. Я пришел на остановку в шесть пятнадцать, еще темно, фонаря нет, только свет из окон сельсовета, тусклый и желтый.

Посмотрел на силуэт таблички с расписанием на столбе. Холодно, уже четыре градуса, октябрь дышал в затылок, на лужах у обочины ледяная корка, тонкая и ломкая, хрустела под ботинком.

ПАЗ пришел без опоздания, голубой, с мутными окнами и белым облачком выхлопа в холодном воздухе. Дверь открылась, из салона дохнуло теплом, запахом махорки и промасленной спецовки.

Внутри человек пять, рабочие, со сменными сумками на коленях, в ватниках и кирзовых сапогах, ехали на первую смену. Один пожилой, с газетой «Труд», развернутой на коленях, читал при тусклом свете плафона. Еще двое молодые, дремали, привалившись к дребезжащему стеклу.

Я сел на заднее сиденье, папку положил на колени. Картонная, серая, с завязками, потертая на углах, уже побывавшая в кабине ЗИЛа, в кузове с комбикормом, на капоте «Москвича», на столе у Ефимова.

Внутри копия протокола Палыча.

Сорок минут тряски. За окном темнота, потом начало рассветать.

Показались поля, лесополоса, столбы и наконец дорожный знак «Сердобск». Город пустой в субботу, в семь утра.

Тротуары заполнены мокрыми листьями, одинокий дворник стоял с метлой у райисполкома.

Завод имени Фрунзе на окраине, за железнодорожным переездом, дальше по улице Кирова. Длинный кирпичный забор с колючей проволокой поверху, проходная находилась в двухэтажном здании с козырьком, с красной звездой на фронтоне и надписью: «Пензенский завод точных приборов имени Фрунзе».

У проходной как полагается, турникет, будка со стеклянным окошком, за стеклом усатое, сонное лицо вахтера в фуражке.

Палыч стоял у турникета. В сером, драповом пальто, с поднятым воротником, в шляпе и начищенных ботинках. Портфель в руке, тот самый, коричневый, с двумя замками.

Увидел меня, кивнул и повернулся к вахтеру. Сказал что-то негромко, через окошко, вахтер посмотрел на меня, потом на Палыча, на какой-то список на столе и кивнул.

— Проходи, — сказал Палыч.

Турникет щелкнул, пропуская меня. Заводская территория была испещрена асфальтовыми дорожками между корпусами, всюду стенды с производственными показателями и доска почета с фотографиями под стеклом.

Кирпичные, высокие цеха с зарешеченными окнами. В субботу здесь тихо, только гудел трансформатор за забором и капало с водосточной трубы.

Бассейн находился в отдельном одноэтажном корпусе за вторым цехом, из силикатного кирпича, с плоской крышей и узкими окнами под самым потолком. Над входом табличка: «Спортивный комплекс. Бассейн. Режим работы: вт., чт., сб. 7:00–21:00». Вход преграждала металлическая, тяжелая дверь с пружиной.

Хлорка внутри сразу ударила в нос, резкая и жгучая. Запах советского бассейна, узнаваемый мгновенно, не перепутать ни с чем. В двадцать первом веке бассейны пахли озоном и полимерами, а хлорку заменяли ультрафиолетом.

Здесь хлорка, концентрированная, едкая, от которой слезились глаза и першило в горле. Для здоровых легких это неприятность. Для плеврита тяжкая провокация.

Раздевалка в длинной комнате с деревянными лавками, шкафчиками без дверец и крючками на стене. Бетонный, мокрый пол, с лужицами в щербинах.

Мутное зеркало висело над раковиной. Душ это два рожка в кафельной нише, кафель белый, потрескавшийся, между плитками черные полосы грибка. Вода из рожка шла теплая, с рыжим оттенком, водопроводная, пахнущая железом.

Я разделся, сложил одежду на лавку и прошел через мокрый коридор к бассейну.

Бассейн открылся за стеклянной дверью и сразу навалилась гулкая тишина, как физическая масса. Двадцать пять метров, четыре дорожки, разделенные пенопластовыми поплавками на тросах.

Вода желтоватая, с зеленоватым отливом, от хлора и от кафельного дна, голубого, облупившегося местами до серого бетона. На бортах ржавые скобы, лесенки — из нержавейки, с потускневшими перилами.

Стартовых тумбочек нет, снесены или никогда не ставились. Бортик гладкий, бетонный, с противоскользящей полоской резины, стершейся до основы.

Потолки тут высокие, с железными фермами, на которых висели лампы дневного света, гудевшие ровным электрическим гулом. Сверху кое-где падала капель. Конденсат на металлических балках собирался в крупные капли и падал в воду с мерным, гулким стуком, как часы.

Субботнее утро, семь часов, в бассейне никого. Ни одного пловца. Только дежурная в будке у входа, пожилая женщина в синем халате, с журналом на столе и чашкой чая, кивнула Палычу и вернулась к чтению.

Палыч прошел к бортику. Снял пальто, аккуратно повесил на перила лесенки. Остался в сером костюме, с судейским значком на лацкане.

Достал из портфеля протокол, авторучку и секундомер. Разложил на бортике, на расстеленной тряпке, как на капоте «Москвича» в том же порядке.

Щелкнул секундомером, проверяя его. Стрелка дрогнула, побежала и остановилась. Обнулил.

— Дистанция пятьдесят метров, — сказал он, и голос отразился от стен и потолка, и эхо пошло гулять по бассейну, множась и затихая. — Без разворота в воде касание стенки и продолжение. Старт с бортика. По команде «марш». Готов?

— Готов.

Я встал на бортик. Бетон холодный, шершавый под босыми ступнями.

Пальцы ног поставил на краю, пятки на весу. Наклон вперед, руки вытянуты к воде, голова между рук, взгляд на дорожку.

Классическая стартовая позиция, отработанная тысячами прыжков в другой жизни, с тумбочек, покрытых нескользящим покрытием, в бассейнах с электронным хронометражем и системой фиксации касания. Здесь только бетонный бортик со старой резинкой и механический секундомер в руке пенсионера.

— На старт, — ровный голос Палыча раскололся на куски от эха кафельных стен. — Внимание. Марш.

Щелчок секундомера. Я прыгнул вперед.

Тело вытянутое стрелой, вошло в воду, руки первыми, затем голова. Вода оказалась холоднее, чем я ожидал.

Не двадцать четыре градуса, как говорил Палыч, а двадцать один-двадцать два. Сегодня субботнее утро, видимо ночью температуру в котельной снижали ради экономии.

После Хопра в сентябре это терпимо, но тело все равно дернулось от неожиданности. Кожа стянулась мурашками, первая секунда ушла на то, чтобы подавить холодовый рефлекс и не вдохнуть.

Скольжение после прыжка, под водой, без гребков, два-три метра на инерции. Потом первый гребок правой рукой.

Вход перед плечом высоким локтем, захват и протяжка. Левая работает зеркально.

Ноги шестиударным, от бедра. Голова в воде, на выдохе поднялись пузыри перед глазами.

Хлорка жгла слизистую. Вода в бассейне не речная, не мягкая хоперская, а жесткая, химическая, с привкусом железа и хлора, от которого саднит нёбо.

Первые десять метров я адаптировался. Тело привыкало к воде, температуре и плотности. Мышцы холодные, не разогретые, гребок шел вяло, без мощности.

Хлорка щипала глаза, плавательных очков нет, здесь их не продают, а если и продают, то в Москве, за семь рублей. Я плыл с открытыми глазами и через мутную желтоватую толщу воды видел голубое дно с трещинами, черную линию разметки.

На пятнадцатом метре тело включилось. Разогрелось и нашло ритм. Гребок длинный, с протяжкой до бедра, пронос низкий и экономичный.

Ротация корпуса тридцать пять градусов в каждую сторону, подключились широчайшие мышцы. Скольжение после каждого гребка на полсекунды невесомости, когда тело летит вперед само, и вода не сопротивляется, а несет.

Дыхание вот оно, знакомое, проклятое. На каждом третьем гребке поворот головы, чтобы вдохнуть. И на вдохе, при расширении грудной клетки, правая плевра шоркала, как наждак.

Не острая боль, тянущая, горячая, зудящая. В я тоже дышал каждый третий гребок, а здесь, в бассейне, после болезни и короткого дыхания, так дышать мало, кислородный голод навалился уже на втором десятке метров.

Переключиться на каждый второй вдох значит дышать чаще, то есть чаще провоцировать плевру, и получить больше боли. Дышать реже значит задыхаться и потерять скорость.

Я выбрал боль.

На каждом втором гребке поворот головы, вдох, шорканье плевры и укол в боку. Поворот обратно, выдох в воду, полукруглые пузыри вокруг. И так далее. Боль пришлось терпеть.

Через двадцать пять метров я достиг стенки. Коснулся рукой скользкого кафеля, с полоской ржавчины у ватерлинии.

Разворот, не спортивный кувырок, а простой, открытый, оттолкнулся ногами от стенки, скользнул вперед и сделал первый гребок. Вторая дистанция.

Вот теперь пошло настоящее соревнование. Первая дистанция разминочная, адреналин старта, инерция прыжка.

А вот на второй реальная работа. Мышцы уже подустали от первого отрезка, дыхание рваное, в горле набилась хлорка, бок жгло с каждым вдохом.

На тридцатом метре меня настиг кашель. Под водой, на выдохе, случился спазм бронхов, рефлекторный, от хлорки и от усталости. Я вытолкнул воздух через нос, резко и сильно, и кашель на время отступил, но легкие заныли, как обожженные.

Тридцать пять метров. Сорок. Руки тяжелые, гребки укоротились. Пронос пришлось делать выше, чем нужно, дельтовидная сдает позиции.

Ноги работали все медленнее, амплитуда меньше. Голова на каждом вдохе поворачивалась с усилием, шея забита. Бок горел ровным пламенем, как горчичник, только изнутри.

Сорок пять метров. Черная линия разметки на дне виднелась подо мной, ровная, уходящая к стенке.

Стенка уже близко, всего пять метров. Гребок, еще гребок. Хлорка уже в глазах, все расплывалось, кафельная стенка превратилась в голубое пятно. Я вытянул руки вперед, пальцы коснулись стенки.

Финиш.

Я ухватился за бортик и поднял голову. Вода стекала с лица, хлорка жгла глаза. Палыч над бортиком предстал передо мной в виде расплывчатого серого силуэта. Он посмотрел на циферблат в руке.

Я вылез из бассейна и встал перед ним. Дышал коротко и часто, по привычке прижимая правый локоть к ребрам. Воздух шел в легкие, а сердце стучало как отбойный молоток.

Палыч взял протокол с бортика, положил на колено и вписал цифру авторучкой.

Норматив ГТО второй ступени по плаванию для юношей пятьдесят метров без учета времени. Надо просто проплыть, зачет или незачет.

Но Палыч судья, и записал время, потому что протокол контрольных испытаний предусматривает графу «результат», и в там должна стоять цифра, а не слово «зачет».

— Сорок шесть четыре, — сказал он.

Сорок шесть целых четыре десятых секунды на пятьдесят метров. Для спортивного разряда это маловато, а для мастера спорта и вовсе смешно.

Но для пятнадцатилетнего мальчика из деревни Громовка, никогда не видевшего бассейна до сегодняшнего утра, с плевритом и температурой тридцать семь и одна десятая достаточно. Более чем достаточно.

Палыч расписался в протоколе, в обоих экземплярах, под каждой строкой, поставил дату и номер судейской книжки. Достал из портфеля круглую, карманную и каучуковую печать, подышал на нее и приложил к бланку. Фиолетовый оттиск «Судья по спорту СССР. Рогачев П. А. Кат. II» лег рядом с подписью, четкий и ровный.

Отделил копию от оригинала. Копию протянул мне. Оригинал убрал в портфель.

— Все пять дисциплин, — сказал он. Голос ровный и деловой, без поздравлений и похвал. Факт, зафиксированный на бумаге. — Оригинал отвезу Ефимову сам, в понедельник. Копия твоя.

Он застегнул портфель и защелкнул замки. Надел пальто, поднял воротник. Взял портфель.

Повернулся к выходу, сделал было два шага и остановился. Не обернулся, стоял ко мне спиной, глядя на стеклянную дверь, за которой виднелся мокрый коридор раздевалки.

— Громов, — сказал он, и голос чуть изменился, стал тише, без казенной интонации и инструкторского ритма. — Я тридцать лет в спорте. Видел самых разных парней. Ты толковый, это видно. Но ты болен, и знаешь это не хуже меня. Я слышу, как ты дышишь. Вижу, что прижимаешь локоть к ребрам. Плеврит не грипп, он не проходит от упрямства.

Капля с потолка упала в бассейн.

— Сначала его надо вылечить. Только потом тренироваться. В этом порядке, а не наоборот. Иначе все, что ты сегодня показал, будет в последний раз.

Он толкнул стеклянную дверь и вышел. Дверь за ним закрылась, ровные, негромкие шаги затихли в коридоре.

Я стоял у бортика бассейна с протоколом в руках. Вода с волос стекала по лицу, шее и груди. Бок привычно ныл.

Позволил себе слегка улыбнуться. Интересно что ты скажешь теперь Ефимов?